Чтение онлайн

Элизабет вспомнила отца, подсчитывающего каждый день выручку, из которой он давал ей одну монету для копилки: помни, надо быть бережливой, Лизи… Она схватила сумочку, вытрясла из нее все содержимое, удивилась чистой расческе — такие всегда казались ей подозрительными, расчесала ею волосы, открыла и закрыла пудреницу, отодвинула, не глядя, бумаги, поиграла молнией, понюхала надушенный платок и подумала: не оставить ли его себе, но Пьер не велел — так, мол, всегда и попадаются, только деньги не пахнут. Она затолкала все в сумочку и, не заперев ее, раскачав на ремешке, выбросила через окно на

улицу.

Затем постояла, голая и грустная, у окна, ожидая грузовика с мусорщиками, пока не увидела, как металлические челюсти захватывают то, что им подбрасывают люди в перчатках.

В это утро, вопреки обыкновению, президент Республики опаздывал…

Вместо того чтобы точно в 10 утра войти в зал Совета министров, где члены кабинета ожидали его, стоя за стульями, он появился в 10.17, опираясь на трость, и во время заседания был весьма резок. Располагая в этих стенах прерогативой на иронию, он пользовался ею чаще обычного, не щадя даже своих любимчиков. Одному из них он отказал, несмотря на предварительную согласованность в назначении на пост представленного им кандидата, заявив, что уже имел возможность оценить некомпетентность этого господина на другой должности и что, мол, не считает нужным вознаграждать его за это, вопреки установленному правительством обыкновению.

Реплика: «господин министр юстиции, мы были бы вам весьма признательны, если бы вы следовали тацитовскому лаконизму, как бы затруднительно сие для вас не было», — заставила того вздрогнуть.

Сидя напротив президента, премьер-министр рассеянно следил за короткими руками, терзавшими очки. Когда он вошел к нему в 9.30, тот был спокоен, благожелателен, даже улыбчив. Но все изменилось после того, как секретарь в 10.02 вручила ему записку. Тогда он сказал: «Идите… Я сейчас». Затем премьер-министра весьма заинтриговала записка президента, посланная ему по кругу, где значилось: «Я вас не задерживаю на обед». Другая записка, предназначенная министру внутренних дел, гласила: «Где вы обедаете? Вы можете мне понадобиться».

Премьер-министр проследил взглядом за посланным ответом. В 13 часов президент встал и тотчас вышел своей немного вялой походкой — наследием перенесенного полиемиелита. На людях он обычно не пользовался тростью, которая несколько облегчала ему ходьбу. Однако все знали, что в молодости он победил болезнь, и были небезразличны к такому проявлению мужества.

Премьер-министр и министр внутренних дел расстались, так и не сумев объяснить друг другу, что могло случиться между 10.02 и 10.17 и что так повлияло на распорядок дня президента и его настроение.

Пока на ступенях дворца они отвечали на вопросы журналистов относительно новых мер, предлагаемых для обеспечения безопасности французов, машина марки «рено» без опознавательных знаков, но в сопровождении охраны выехала через ворота на улице Кок и направилась к левому берегу.

Клер открыла ему дверь, и он удивился, найдя ее такой красивой. Усталой, с измученными глазами, но… красивой? По правде говоря, ему на ум пришло другое определение. Сколько же ей лет? 35? 37?

Он захотел обнять, привлечь ее к себе, но она уклонилась.

Резкий свет

в большой неуютной комнате, куда он проследовал, удивил его. Воспоминания витали здесь, как тени. Он сел спиной к окну, поглядел на темный силуэт женщины в брюках, которые он прежде запрещал ей носить, четко выделявшийся на белом фоне стены, и отказался от предложенного виски.

— Ах, да, — сказала она, — ты ведь пьешь теперь только французские вина.

Он решил не обращать внимания на эту колкость, сказал, что она нашла самое неподходящее время для звонка, что в другой раз…

— Другого раза не будет, — ответила Клер. — Я позвонила потому, что из-за меня тебе грозит неприятность. Я попробовала дозвониться ночью, но на коммутаторе мне ответили, что тебя запрещено беспокоить. И предложили переговорить с дежурным. Я приняла сильную дозу снотворного. Проснулась только в 10 часов. Я…

Стакан выпал у нее из руки и покатился по пестрому ковру.

Он попросил ее успокоиться и рассказать все по порядку.

Сколько раз он повторял своим сотрудникам, что истинная гигиена, необходимая человеку действия, заключается в забвении прошлого. Для него это было время, где занимала свое место Клер. Запретить себе все, что мешает движению вперед, идти всегда в новом обличии по новому пути, устремив взгляд в будущее! «Ты ненормальный», — сказала ему однажды Клер, спросив, каким он был в молодости. И он ответил: «Зачем тебе это? Тот человек мне неинтересен. Я знаю, кем хочу стать. Остальное…» Способность выключать из памяти все, что могло отразиться на сегодняшнем дне, никогда ему не изменяла.

Однако с той минуты, как Клер неожиданно позвонила ему, он тщетно пытался вспомнить, что это за письмо, которое может ему повредить, если окажется в руках его врагов. Он знал, что молодая женщина была скорее способна преуменьшать опасность, чем ее преувеличивать. Опасность? Она была повсюду. Ведь власть — это постоянный заговор, против которого действует другой постоянный заговор с целью его раскрытия. Плохо, что ему никак не удается найти общий язык с Клер. Она сказала, что ему грозит опасность. От кого? И что это за письмо?

Когда она рассказала, что речь идет о письме из Японии, он начал что-то вспоминать: синие черепицы, лузы для игры в гольф, толпу людей в белом, выходящую из метро. Его сотрудники говорили, что у президента фотографическая память. Но фотография была размытой. Он закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Токио. Номер в отеле «Империал», ночь, когда дежурная на коммутаторе каждые четверть часа звонила ему, говоря по-английски, что линия занята.

А утром, когда он писал письмо, администратор несколько раз напоминал по телефону, что его ждут в холле.

— Я вспомнил. Но твое волнение кажется мне чрезмерным.

Клер посмотрела на него недоверчиво. Эта сила, всегда помогавшая ему исключать все, что должно быть забыто, прежде неизменно ставила ее в тупик. Она предложила ему напомнить текст письма. Тогда он сможет сам судить, права она или нет.

— Если сможешь, было бы хорошо, — сказал он.

Она могла. Она знала наизусть каждое слово, каждую строчку этого письма, она помнила все складки, образовавшиеся от пребывания листка в конверте.