Сфинкс

Девочку с удлиненными зеленовато-серыми глазами и худеньким, бледно-смуглым лицом прозвали Сфинксом. Она выделялась среди подруг и выглядела особенной. И одетой она казалась лучше остальных, несмотря на то что на ней было то же традиционное форменное коричневое платье с черным передником, и обута изящнее, и прическа ее отличалась какою-то особенною красотой и законченностью.

В то время как другие гимназистки шлепали по лужам или утрамбовывали снег на тротуарах, торопясь по утрам в гимназию, смуглая зеленоглазая девочка всегда подъезжала к гимназическому подъезду в шикарной пролетке

весною и осенью или в чудесных маленьких санках зимою, запряженных парою крытых сеткой лошадей. И всегда ее сопровождала худая, рыжая, высокая англичанка, переговаривавшаяся с девочкой на своем непонятном для непривычного уха языке.

В классе обычно недолюбливают богатых гимназисток, приезжающих на уроки в своих экипажах. Но Сфинкса просто не могли не любить. Смуглая девочка держала себя настолько корректно и изысканно с подругами, что к ней и придраться было нельзя. Она готова была оказать массу мелких услуг, которые так ценятся подростками. Сфинкс выручала не раз ближайших своих соседок по парте, подсказывая им на уроках. Она помогала подругам писать домашние сочинения по иностранным языкам, которыми, кстати сказать, владела в совершенстве, поправляла арифметические задачи, — и все это делалось ею без всякого усилия, свободно, просто, мило и легко. Училась она лучше всех в классе, хотя ее отдали в гимназию только на последние три года, прямо в пятый класс. Но не замечательная память, не удивительные способности к языкам, не успехи в учении, не невольное уважение подруг привлекали всеобщее внимание к Нине, а нечто совсем иное.

Нина была — Сфинкс. Нина была — загадка. Никто не знал частной, домашней жизни этой девочки, не знали, есть ли у нее родные, не знали, как она проводит время вне классные занятий, какова ее семья. Она держалась в стороне от подруг, на переменах читала толстые английские книжки, в которых никто из соучениц ее не смог бы прочесть ни строки, и никогда не вступала ни с кем в длинные откровенные разговоры.

Словом, Нина Махрова была Сфинкс.

Учитель немецкого языка предупредил заранее, еще на прошлом уроке, что классное задание будет не из легких, но что вполне взрослому пятому классу нечего бояться трудной темы, так как каждая из девиц наверное знает, как «Отче наш», Шиллера и его влияние на современников.

Нечего и говорить, что «каждая из девиц» задала изрядного труса; многие о Шиллере успели уже позабыть, так как его проходили в начале года, а теперь уже, слава Богу, подползала весна. Другие же, добросовестно изучив биографию немецкого гения, совсем упустили из виду полюбопытствовать о его влиянии на современников. И немудрено поэтому, что для многих из класса нетрудная, по мнению преподавателя, задача оказалась какою-то китайскою грамотою или чем-либо в этом роде.

Наступил злополучный день. К немецкому уроку многие не явились. Никогда за весь год не насчитывалось столько заболевших в пятом классе, как в это утро. У тех же, которые предпочли явиться в класс, были далеко не спокойные лица в ожидании рокового часа.

Одна Нина Махрова, по-видимому, оставалась спокойной. Ее удлиненные, как у египтянки, глаза сияли обычным тихим светом, на матово-смуглом лице не было ни тени румянца, первого признака волнения, того самого румянца, который украшал разгоряченные лица ее подруг.

— Счастливица! — с плохо скрытой

завистью шептали девочки. — Вот счастливица! Что ей письменная работа! Один пустой звук! Подготовлена она прекрасно, языки знает на славу…. Богачка! Известное дело, родители могли дать какое угодно воспитание. Миллионеры. Англичанка одна чего стоит. О чем же ей беспокоиться! Заранее обеспечена пятеркой! Нечего и говорить.

А Сфинкс, и не подозревавшая обо всех этих толках, спокойно сидела на своем месте с раскрытой тетрадкой на пюпитре и готовым к работе пером.

С первым дребезжащим звуком колокольчика в класс вошел учитель.

— Nun, wie geht es? [1] — шутливо осведомился он у класса.

Девочки дружно промолчали в ответ. Уныние уже успело свить себе прочное гнездо в их молоденьких душах и теперь лишало их возможности встряхнуться и хоть чуточку ожить.

Немец снова добродушно пошутил над молодыми девицами, раньше времени повесившими носики, и, внезапно сделавшись серьезным, громко произнес заданную тему.

Теперь оставалось только писать. Те, кто настрочил с помощью старших сестер свои сочинения дома, чуть-чуть приободрились. Вытащив со всевозможною осторожностью из карманов готовые черновики, они усердно занялись перепиской того, что было заранее уже сфабриковано чьей-нибудь благодетельною рукою. Но не у каждой из девочек имелись дома добрые души, охотно согласившиеся прийти на выручку. Большая часть класса должна была, как говорится, работать на «чистоту».

Рядом со Сфинксом сидела Саша Роговцева, тугодумная и к тому же нерадивая ученица. Языки, особенно немецкий, не давались Саше, и она вела с ними непримиримую, ожесточенную борьбу. Впрочем, борьба эта выражалась довольно странно: Саша предпочитала совсем не учить немецких уроков, за что на нее как манна небесная сыпались единицы… Саша плакала и опять не учила. И опять единицы валились на нее с головокружительной быстротой.

Сейчас Роговцева была уже готова расплакаться самым позорным образом на глазах учителя, посреди урока. О Шиллере у Саши не сохранилось положительно никакого воспоминания. То, что говорилось про него в классе, пролетело бесследно как сон.

Немудрено поэтому, что никакая мысль не приходила ей в голову на эту тему. А рядом Нина писала и писала своим мелким, как бисер, почерком букву за буквой, строку за строкой.

Нина писала, Саша грызла перо и смотрела на соседку злыми, завистливыми глазами. Конечно, получить единицу ей, Саше, совсем не в новинку, но все же как-то совестно подавать учителю белый, чистый, без единой строчки листик. Вот если бы…

— Послушайте! — неожиданно чуть слышным шепотом обратилась к Нине Саша. — Послушайте… Сфинкс, если бы вы захотели мне немного помочь…

Нина подняла голову и взглянула на Сашу так, точно ее только что разбудили от долгого крепкого сна.

— Что?

— Помогите, умоляю, написать сочинение, Сфинкс!

— Помочь нельзя… Дайте я напишу за вас, а вы перепишете…

— Как, все сочинение?

— Так ведь иного выхода нет!

— Ах, спасибо вам, голубушка! Никогда не забуду! Сфинкс откладывает свой наполовину исписанный листок в сторону, незаметно вынимает из парты новый и пишет, пишет…