Сфера
Шрифт:
Поворот, еще поворот. Теперь они не на аллее — на узкой тропе. Ноги вязнут в снегу, но девочка и мальчик не замечают, они заняты, они спорят, им очень интересно. Мальчик срывает перчатки, неловко сует их в карман, левая перчатка падает в снег… Девочка вновь не согласна, упрямо качает головой. Она тоже сняла варежки, их некуда спрятать, девочка держит их в левой руке.
На голове у девочки — белая вязаная шапка. Она сбилась на сторону, но девочка не обращает внимания, ей интересно спорить. Мальчик подносит руку к ее голове, хочет помочь. Пальцы
Они не умеют целоваться, совсем не умеют. Вязаная шапка падает, но девочка даже не замечает, ей чуть-чуть больно, губы мальчика слишком сильно прижаты.
Ранний-ранний вечер, ранняя-ранняя весна. Белые низкие тучи, черные узкие тени. Черная перчатка на белом снегу. Белое — черное, белое — черное, белое…
…Заяц белый, куда бегал?
Белые снежные пятна на черном мокром асфальте. Снег ноздреватый, старый, в мелких черных пятнышках. Зимы нет, давно нет, но снег остался, он на асфальте, на кромке тротуара, возле подъездных дверей. Снег не уходит, держится, врастает в землю, в камни, в желтую прошлогоднюю траву.
Мальчик идет по улице. Зимняя куртка ни к чему, на нем легкое серое пальто, в руке — черный портфель. Рядом с мальчиком двое ребят — высокие, фитилистые, голова мальчика едва достает им до ушей. Всем троим по дороге: мальчику прямо, тому, кто слева, — налево, в большой семиэтажный дом; тот, кто справа, пойдет дальше, свернет в ближайший переулок. Но они не спешат, торопиться некуда, совершенно некуда, впереди длинная улица в пятнах ноздреватого снега, впереди — бесконечное время, его очень много, с запасом, хватит на всех и на все.
Мальчик улыбается, двое других — тоже, у них хорошее настроение, они уже там, в спешащей им навстречу весне, они даже не замечают притаившийся снег, их черные туфли отважно ступают по белым пятнам. А улица тянется все дальше и дальше, прямо в страну Завтра, в счастливый Эль-Рей, в безоблачное Грядущее. Черный мокрый асфальт кажется бесконечным, как и умирающие сырые сугробы. Ноздреватый белый снег, черные пятнышки мокрой земли. Белое — черное, белое — черное, белое…
…Заяц белый, куда бегал?
Белая метель в черную полночь, стаи снежинок, ищущих покоя, исчезающих, уносимых ветром, белые иглы в черном бархате, белые провалы в черном эфире, белые платья среди черных мундиров, несомые неслышным вальсом. Белые, белые, белые… Дернулись, задвигались, запрыгали, замелькали — вверх-вниз, вверх-вниз! Яркие Пятна на темной завесе — неровные, маленькие, дрожавшие. Белым по черному…
[…………………………..]
49. НЕБО
(Rezitativ: 1’12)
[…………………………..]
— Не-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!..
К счастью, не вслух — про себя. Вслух мой отчаянный вопль, вероятно, напоминает нечто среднее между мурлыканьем и мычанием. Пусть рыжая думает, что ее пассажир
— Не-е-е-е-е-ет! Не нада-а-а-а-а-а!..
Вот так и напеваю. Глаза не зажмуриваю, иначе Мирца решит, что я…
— Ай-й-й-й-й!
…испугался крылатого корыта. А я не испугался, я очень люблю летать на планерах. Очень-очень! Можно сказать, страх как люблю. Ой, страх!..
— Мама-а-а-а-а!..
Вверх, вниз, снова вверх, снова вниз, потом все по новой, затем вниз — вверх одновременно, потом куда-то в сторону. Вираж, снова вираж… А еще оно трещит — корыто проклятое. Так и кажется, что хвост уже отпал — вместе с крыльями. Не у меня — у планера. У меня бы отвалился сразу, в первую же минуту, когда мы от самолета отцепились. Или еще раньше — как только по бетонке поползли.
— М-мирца! А не так… Не так резко… м-можно?
«М-мирца» и «м-можно» — это зубы. Ст-т-тучат в такт отсутствующему хв-в-в-восту.
Хохочет рыжая. Ей-то что, астронавту первого класса! Я и сам почти астронавт, но одно дело — уютная кабина «Шаттла», совсем другое…
— О-о-о-ой-ой-ой!
…сидеть в разваливающемся корыте, пусть и крылатом. Наверное, самолеты тоже скрипят, но там хоть не слышно из-за моторов. А то, что ты спишь, что все вокруг, как ни крути, понарошку, даже не вспоминается. Ничего себе — понарошку!
— Мирца! Ну, хватит! Пожалуйста…
Хохочет! Дорвалась до неба рыжая, дотянулась. В такие секунды даже и не верится, что Барби-ежик живет на героине, на поганых акульих сигаретках. Так «героин» — лекарство для героев, потому и назвали.
[…………………………..]
Мирца меня и встретила. Вначале решил, что кнопки перепутал — зеленую с синей. Оказалось, нет — рыжую тоже позвали в гости. Прибыла на полчаса прежде меня, раскланялась с австралийским гением…
А вот куда Акула уплыла, мне не доложили. Кажется, Мирца и сама не ведает. В нетях Джимми-Джон. И он в нетях, и джип его камуфлированный. Не иначе обходит владенья свои — как Мороз-воевода.
…И не один. Не Нострадамус я, но сразу понял.
В общем, на аэродром пошли пешком. Зачем пошли — даже не догадывался, думал, Ежик мне про «челнок» объяснять станет. И в кабину крылатого корыта сел без опаски. Отчего бы на планер не взглянуть? Только когда самолетный мотор заревел, а Мирца колпак захлопнула, сообразил. Но поздно.
Самолет, понятно, в файле прописан — вместе с «челноком» и планером. А за штурвалом кто? Неужели тоже «прописанный»? Фантом-летчик? Ужас!..
[…………………………..]
— А куда мы сядем?!
— Не кричи так, Тимми, я тебя прекрасно слышу. Вон туда и сядем…
Туда?! Слева гора, справа — река, впереди — тоже гора, черные скалы путь заступают. Корыто уже не скрипит, не трещит даже — гремит кровельным железом. А колпак пластиковый вибрировать начал, противно так.
Сколько до скал? Метров сто… девяносто… пятьдесят? Все, закрываю глаза! Ну, не герой я, не герой. Не геро-ой-ой-ой!!!