Чтение онлайн

Плохо, что нет автобуса! Надо успеть на станцию, поезд, что там ждет, последний. До города — часа три, приедем засветло.

Альде придется уйти. Жаль! Но у каждого — свой сон.

…Далекие голоса впереди, еле слышное дыхание напарника рядом, потеплевший приклад под рукой…

Приклад? Но у меня нет автомата, пальцы сжимают гашетку, передо мной — узкая прорезь пулеметного щитка. Откуда такое старье? У нас во взводе только «РПК», он совсем другой.

Еще

секунда, еще… «Мы ждем атаки до тоски…» Высоцкий? Да, конечно, Высоцкий, «там» у меня есть запись еще на пленке второго типа, хоть сейчас в музей.

Сегодня не надо бояться! Сегодня — война.День-ночь-день-ночь — мы идем по Африке,День-ночь-день-ночь — все по той же Африке(Пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог!)Отпуска нет на войне!

Вот они! Еще секунда!..

[…………………………..]

Мы ждем атаки до тоски…

[…………………………..]

Мгновения становятся долгими-долгими, каждое — как целая жизнь. Можно не спеша беседовать, толковать о пустяках, любоваться ярким майским небом.

…Беседовать? Но я же один! Вокруг — никого, ни живых, ни мертвых, только серые тени впереди.

Калитка распахнута… Калитка? Нет никакой калитки, на ее месте — проход между камней, я в ущелье, за моей спиной вход в Туннели.

Огонь!

И уже все равно, отчего я один, почему бой повторяется снова и снова, почему…

Огонь! Огонь! Огонь!..

Серые тени мечутся, падают за камни, отходят, отползают назад. Вам не пройти! Тогда, у калитки, я все-таки выжил, и теперь осталось последнее — задержать серых тут, у стальной двери подземелья, чтобы уцелевшие ушли, исчезли, растворились в бесконечных лабиринтах.

Огонь! Огонь! Огонь!!!

Деревянные рукоятки давно мокры от пота, ангел-хранитель каким-то чудом не дает перекоситься ленте, и серые отступают, отступают, отступают…

Но ведь бой уже был? Ребята ушли, мы встретились с ними в бункере, огнетушитель катился по бетонному полу, а потом девушка по имени Альда…

Огонь!!!

Восемь-шесть-двенадцать-пять — двадцать мильна этот раз,Три-двенадцать-двадцать две — восемнадцать миль вчера.(Пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог!)Отпуска нет на войне!

Серых все больше, выстрелы — хлопки шампанского справа и слева, значит, сумели забраться на скалы, значит, недолго, значит, гаплык и вата, но уходить нельзя — и сдаваться нельзя.

День-ночь-день-ночь — мы идем по Африке,День-ночь-день-ночь — все по той же Африке…

Не слышу! Почти ничего не слышу, даже треск пулемета. Нет, пулемет не трещит, такое придумали те, кто видел — и слышал! — войну только в кино. Звук другой, совсем другой, он не похож на хлопок, не похож даже на удар плети. Вначале

негромкий, даже протяжный, затем — как ладонью по ушам. Только кажется, что выстрел длится долю секунды, на самом деле он долгий, очень долгий, особенно в такие мгновения.

Огонь! Огонь! Огонь!..

Серые там же? Нет, ближе, хлопки шампанского не умолкают, фонтанчики пыли мешают дышать.

Серые? Нет никаких серых! Светло-зеленые гимнастерки, бесформенные фуражки с красными пятнышками над козырьком… И у них не автоматы — старые мосинские винтовки.

И на мне тоже — фуражка! Только кокарда не красная, а…

Но так и должно быть! Они захватили город, мой город — эти, в старых нестиранных гимнастерках. Потом они ворвались в калитку, и мальчик в золотых погонах ткнулся лицом в истоптанную траву.

Огонь!!!

Восемь-шесть-двенадцать-пять — двадцать мильна этот раз,Три-двенадцать-двадцать две — восемнадцать мильвчера…

Этот у них, кажется, главный — невысокий, темноволосый, немногим старше мальчишки, погибшего у калитки. На нем не гимнастерка — кожаная куртка. Приметная куртка, целиться легко. Но я не могу в него стрелять!

Уже близко! Огонь!..

[…………………………..]

Я их хорошо знаю — этих, с красными пентаграммами на фуражках. Всегда мечтал сойтись лицом к лицу, стволом к стволу. «Там», у доктора Джекиля, такому не сбыться, зато сбывается «здесь», среди холодных скал, у стальной двери, к которой я никого не подпущу. Их много, их всегда много, они нападают сто к одному, словно саранча.

…Огонь! Огонь!

Темноволосый снова впереди. Без него орава давно разбежалась бы, попряталась за камни, он у них главный — широкоплечий паренек в приметной кожанке, он поднимается первым, первым идет под мои пули. Сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать? Но я не могу в него стрелять!

[…………………………..]

Ну, вот и все. От ленты — только огрызок, светло-зеленые гимнастерки совсем близко, раскаленный металл дышит жаром.

Даже не покурить. Поздно!

Ты, в кожанке, ты снова впереди? Куда лезешь, парень, я же тебя старше, старше на целую жизнь. Я знаю, что прав! Это ты не прав, ты воюешь не за тех, не за тех! Кому нужна твоя храбрость, у меня еще остались патроны, палец лежит на гашетке… И не будет ничего — ты не познакомишься с молодой веселой студенткой, твой сын не будет носить пилотку-«испанку», тебя не пошлет в разведку генерал Лелюшенко…

Почему ты за НИХ? Почему?

Но я не могу стрелять…

Брось-брось-брось-брось — видеть то, что впереди.

(Пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог!)

Встаю. Вытираю липкие от пота ладони.

Вот он я, дед!

[…………………………..]

— Тебе не очень хотелось говорить о войне, дед. О той, что вы называли Отечественной. Но о другой — о своей первой войне — ты не рассказывал ничего. Вообще ничего, ни слова!

— Рассказывал. Я был пулеметчиком на тачанке. Помнишь? Ты еще смеялся…