Север
Шрифт:
По идеально ровной глади клинка вновь струилось мягкое, едва заметное лазурное сияние, которое, как я думал, было навеки им утрачено! Мой верный боевой друг, моя «Бритва» снова была не просто куском стали с резиновой рукоятью. Я вновь держал в руках оружие, способное вытягивать жизни из врагов и вскрывать невидимые двери между мирами…
«Прошлое нельзя изменить…»
Эхо слов, произнесенных Букой, прошелестело в ветвях недалеких деревьев. Я знаю, Бука, я знаю. Но, может, это только твое прошлое нельзя изменить? В конце концов, очень часто вся жизнь человеческая сводится к исправлению ошибок
Хотя нет, не стоит спешить. Сперва необходимо все обдумать и взвесить, чтобы вновь не наломать дров. И к тому же у меня уже есть намеченная цель. Так что сперва нужно выполнить одно, прежде чем браться за другое.
Я аккуратно отрезал кончик сигары и спрятал «Бритву» обратно в ножны. Пусть полежит там до тех пор, пока я вновь не решусь вскрыть тонкую границу между мирами… Если решусь…
Зажигалка щелкнула в моей руке, выбросив из себя огонек пламени. Я поднес к нему сигару и осторожно затянулся.
М-да… Бывает такая тема — зайдешь в накуренное помещение и не знаешь, куда бежать, хотя сам курильщик со стажем. Запах сигар Сталка мне изначально не понравился, но я втайне надеялся, что это лишь вышеупомянутый эффект курилки и что, когда сам начнешь смаковать сигару, ощущения будут другими…
Надеялся зря. «Запах победы» оказался еще хуже, чем ожидалось, а вкус у нее — таким, что я чуть не блеванул. Твою мать, символично. Помнится, в моем мире пели, что вкус победы — это вкус чьей-то боли, [7] а запах победы такой же едкий, как дух поражения. [8] Поэты были правы. Во всяком случае, к сигаре Сталка эти слова относились на все сто процентов.
7
Группа «Lumen», «Не спеши».
8
Зоя Ященко, «Я буду ждать».
Я прицелился и щелчком отправил окурок в лужу у подножия платформы. С этим разобрались. Курение — это не моё ни под каким видом. И точка.
Оставалось немногое. Почистить оружие и двинуться в путь.
Первый пункт плана занял немного времени. СВД Сталк так и не расчехлил, а единственный выстрел, произведенный из автомата, не оставил много нагара в стволе. Нагар же, осевший после него в душе, не в счет. Такое не вычистишь. Такое можно только приказать себе забыть — и изо всех сил стараться неукоснительно выполнять приказ…
Я поднялся на ноги, закинул за спину рюкзак и СВД, повесил на шею автомат. Да, можно много говорить о том, что война — это кошмар, который творят люди с оружием в руках. Но увы, только оружием можно остановить войну, слова здесь бессильны. И черт возьми, если суждено мне по жизни идти долиною смертной тени, то не убоюсь я зла. Потому что я реально готов стать самым страшным злом в этой долине для тех, кто поднимет
В чаще деревьев послышался треск, и на поляну вывалилось что-то невообразимое, похожее на очень грязный таз на ножках.
— Хелло, босс! — заорал таз. — Ты не представлять, как я рад тебя видеть!
Я усмехнулся. Не иначе хитрый робот вживил мне какой-то датчик, и теперь от него так просто не отвяжешься. Спрашивать бесполезно, всё равно не признается, так что придется принять его как неизбежное зло. Или как друга, что порой бывает одно и то же.
— Аналогично, Колян. Я тоже рад, что тебе удалось выбраться из той переделки возле базы маркитантов.
Но, похоже, серву уже было не до меня. Его рачьи глазки уставились на памятник за моей спиной.
— Босс, мой спектрометр показывать, что это чистый бронза, — восхищенно произнес серв. — Это как раз то, что мне не хватает для…
— Конфуция не трожь, — строго сказал я. — И вообще, разрушать памятники — это неправильно. Хочешь идти со мной — пошли.
— Хочешь, — отозвался серв, с сожалением отворачиваясь от памятника. — Иначе бы мой не искать так долго свой босс. А там, куда идти хозяин, есть много еда для голодный серв?
— Боюсь, что скоро ее там будет слишком много, — ответил я.
Эпилог
Костер взметнул свои языки к ночному небу — и опал, словно истратив все силы в этом безуспешном рывке. Шаман удовлетворенно кивнул и спрятал под лохмотья мешочек с измельченными в порошок костями белого фенакодуса, смешанными с сушеными корнями горюн-травы. Духи-покровители клана приняли жертву, и этой ночью возле священного костра не будет произнесено ни слова лжи. В противном случае рассказчик позавидует доле дампов, заживо разлагающихся от неизвестной и неизлечимой болезни.
Вождь клана сидел на возвышении, искусно сложенном из кирпичей и накрытом толстой шкурой жука-медведя, взятой с подбрюшья. Мало кто знает, что под хитиновой броней чудовища находится самый лучший мех, который можно достать под Серым небом. Но и мало кто умеет добыть жука-медведя и при этом сам остаться в живых.
Люди клана Огненной Крысособаки умеют. И пусть некоторые презрительно зовут их трупоедами. Нет ничего зазорного в том, чтобы съесть плоть убитого врага, — ведь при этом в воина переходит вся сила мертвеца. Если, конечно, знать, какие части можно есть, а какие нет. А то вместе с силой может перейти какая-нибудь зараза. Или дурь, которую не выгонит из бестолковой башки ни один шаман, даже самый опытный.
Шаман клана был весьма опытным и в излечении болезней, и в предсказании погоды, и в проведении ритуалов. Сильно прихрамывая на левую ногу, которую еще в молодости изуродовал водяной осьминог, шаман приблизился к трону вождя и произнес:
— Все готово, Величайший. Можно начинать.
Речь шамана была певучей, с переливами, которые недоступны примитивным голосовым связкам хомо. Когда люди клана Огненной Крысособаки общаются между собой на своем языке, их речь напоминает прекрасную рассветную песнь бабочки-падальщика. Это общаясь с хомо им приходится приноравливаться к их убогой речи, отчего примитивные двуногие, имеющие наглость называть себя людьми, считают вормов существами низшего сорта.