Сеть для Миродержцев
Шрифт:
Но все-таки…
Особенно учитывая, о чем я собирался сейчас говорить Дроне.
— Помнишь, зимой мы охотились на оголодавший выводок пишачей? Я с помощником, ты, Силач… Старого упыря, видимо, разорвал тигр, а самка с детьми осмелилась подстерегать наших женщин и подростков, когда те покидали пределы деревни. Тетку Силача нашли у ручья с разодранным горлом, мальчишку-подпаска обглодали так, что родная мать не узнала… Помнишь? Мы нашли их берлогу и сунулись внутрь, а ты стоял снаружи с луком наготове. Потом мы сожгли тела пишачей, повинуясь твоим советам, и ты еще сказал у погребального костра: "Да возродятся в телах, менее поощряющих скверну души!" Помнишь?
— Помню, —
Голос ровный, бестрепетный… не голос, гладь Скотьего Брода в летний зной.
Конечно же, он все помнит.
— Мне пятьдесят восемь лет, Дрона. Когда я умру, мне хотелось бы оставить деревню на надежного человека. Они неплохие люди… пусть даже и шудры. Шудры умеют любить, ненавидеть, дети их рождаются в муках, а кровь течет таким же красным потоком, как у брахманов или кшатриев. Помощник мой немолод, как и я, а оставлять деревню на Силача, будь он трижды силачом… Я рассчитывал на тебя, Дрона.
Молчит.
Ну да, я ведь не задавал вопроса…
— И это еще не все. Я никогда не говорил тебе о своем прошлом… Видимо, пришло время. Мой дед был наполовину брахманом, мой второй дед был на четверть вайшьей из торгового цеха. Поэтому я пандит по Закону. Я мог бы претендовать на место в одной из промежуточных каст, но не сделал этого. И знаешь, почему? На алтаре в Святом Месте не зря стоит изображение богини Кали. Мы кланяемся ей как покровительнице, потому что Темная любит бой, любит смерть и еще потому, что учителя "Боя-в-Святом-Месте" тесно связаны с храмами Кали. Раньше "Бой-в-Святом- Месте" назывался по-иному, и рядом с Кали не стоял образ Рамы-с-Топором. Я отдал дань величайшему из аскетов-воинов одним из первых. После того, как полтора десятка лет тому назад он бродил в наших местах. Учил. Объяснял. Наставлял… И я не уверен, что служителям Кали нравится соседство смертного аскета с их могучей богиней! Молчит.
Наверное, это хорошо… Главное — не поворачиваться к нему лицом. Иначе я не смогу.
— В молодости я был душителем, Дрона. Слугой Темной. — Тхагом-душителем? Я не ослышался, Гурукал?
Наконец заговорил.
А голос как был, так и остался ровным…
— Да. Только мы здесь, на юге, называем слуг Кали не тхагами, а тугами. Я был тугом-душителем. Более того, я был тугом высшего посвящения! Я убивал не платком-румалом из алого шелка, а ритуальным кинжалом-шилом, на рукояти которого скалился череп из гирлянды Божественной Матери! Пролить кровь во время святого убийства — смертельный грех для туга, ибо пролитая кровь отягощает Карму. Удар кинжала наносится только в ямку под затылком, и жертва отходит без мук и без крови! А Кали-Темная радуется, радуется в определенные дни, и мы называли эти дни "Месячными очищениями богини"… После них Трехмирье, согласно воззрениям душителей, готово к принятию семени Атмана, и чрево Земли благоприятно для зачатия. Я был тугом, и я молил братьев отпустить меня. Они согласились.
Говоря это, я вновь увидел: братья стоят полукругом, и старейшина торжественно ломает мой кинжал перед статуей богини. Это случилось на окраине Брах-магири, в тайных подземельях Кали, в день "Очищений богини". Хруст узкого клинка, факелы гаснут, и я ощупью ищу дорогу к выходу — знакомый до мелочей зал вдруг становится чужим и пугающим. Я иду, туг-расстрига, ежесекундно ожидая прикосновения шелкового румала к своей шее, я иду…
Они выполнили обещание.
Я перестал быть тугом и ушел живым.
Обязавшись
Я нарушил Закон, Дрона, когда воздвиг лик Рамы-с-Топором рядом с Темной. Три года назад мне напомнили об этом. Раньше деревню не трогали даже в дни "Месячных очищений". Теперь же… он явился прямо в мой дом, пожилой душитель, знакомый мне по прошлым дням. Он велел мне самому выбрать, кого из односельчан я отдам богине. Я отдам, а он исполнит. Я долго выбирал, Дрона. И выбрал себя. Он расхохотался мне в лицо. Тогда я ударил его, а он достал румал, треугольный лоскут шелка с вшитым на конце грузиком. Опасно представлять тугов трусливыми убийцами, нападающими только сзади. Это умелые бойцы: и мастера румала, и кинжальщики… более чем умелые. Из захвата румалом дорога одна — в райские сферы или Преисподнюю. Мы дрались больше двух минут, мы дрались дольше, чем когда бы то ни было. Я сломал ему ключицу. И выгнал прочь, разрезав румал пополам.
И снова перед внутренним взором поднялось из глубины: душитель уходит, срывающимся голосом проклиная меня именем Темной. Обещая вернуться.
— Дважды они возвращались, Дрона. Дважды я встречал их. Сперва троих, потом четверых… В последний раз мне сопутствовал мой помощник. Боюсь, они решат прийти всей Шестеркой Посвященных. Теперь ты понимаешь, почему я прошу тебя остаться?
— Понимаю, Гурукал.
— И ты останешься?
Я повернулся к нему всем телом, рывком, и напоролся на два черных немигающих дротика.
— Ты приказываешь, Гурукал?
— Нет. Я прошу.
— Тогда я не знаю. Я подумаю. Если ты отказываешься приказать мне… Это чужой для меня Закон, Гурукал, и Польза здесь тоже чужая.
Он прикусил губу и чуть погодя закончил:
— Я подумаю, Гурукал.
Анги-бородачи погнали своих рабочих слонов дальше, к лагерю на северной окраине поселка. Следом топали лесорубы, гомоня вполголоса и время от времени разражаясь хохотом. По получении задатка за проданные бревна намечалась изрядная попойка, а ничто так не поднимает настроения, как ожидание праздника.
Даже сам праздник менее хорош в сравнении с его преддверием. После праздника приходят усталость и головная боль, а после преддверия — праздник.
Сравните и убедитесь, что лучше!
Бревна, деньги, а также пьянство мало интересовали Дрону. Он и на дальние просеки-то попал случайно — зазвали вершить моление об изобилии. А после обряда молодая дура-слониха умудрилась занозить хобот острой щепкой и принялась буянить. Даже анг-вожатый не сумел утихомирить животное, попав под хобот и отделавшись двумя сломанными ребрами. Лесорубы брызнули врассыпную, слоны огласили джунгли трубным ревом, сами анги кинулись успокаивать серых любимцев…
Дрона подождал, пока все отбегут подальше от раненой слонихи, и только тогда приблизился к ней.
Невероятно маленький рядом с огромной тушей самки, Брахман-из-Ларца ничего не делал. Стоял и смотрел. Позже предводитель ангов будет клясться всеми Тридцатью Тремя, что губы брахмана беззвучно шевелились, что в черных глазах мелькали алые сполохи, а нос заострился, как у покойника. Над предводителем не станут смеяться лишь в силу его положения. Где ж это видано: сполохи, шептание… Но, так или иначе, слониха внезапно успокоилась, встала перед Дроной на колени и позволила вытащить из хобота проклятую щепку.