Серый герой

Annotation

(Рядовой Рябов).

Эпизод из Русско-японской войны.

Любич-Кошуров Иоасаф Арианович

Иоасаф Любич-Кошуров.

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

– -------------------------------------------------------

Любич-Кошуров Иоасаф Арианович

Серый герой

Иоасаф Любич-Кошуров.

Серый герой

(Рядовой Рябов)

Глава I

Если вы зайдете в казармы Чембарского 284 пехотного полка, вам может-быть бросится в глаза повешенная на самом видном месте картинка, изображающая казнь рядового этого полка, Василия Рябова.

На картинке Рябов представлен стоящим на коленях у края могилы, только что вырытой.

Картинка ярко раскрашена.

На куче желтого песку около могилы валяется заступ... Мрачно чернеет могила... Синеет заступ; лиловые тени лежат на песке от комьев глины и серых камней, выброшенных вместе с песком из ямы.

Против Рябова взвод японских пехотинцев с ружьями.

Рябов крестится. Глаза устремлены вверх...

Взвод японских пехотинцев ждет, пока Рябов окончит молитву.

Художник, нарисовавший эту картинку, не присутствовал, конечно, при казни Рябова.

Рябова расстреляли в японском лагере... А в японском лагере, если и были художники, то уж никак не русские.

Картинка, украшающая казармы Чембарского полка, вне всякого сомнения, нарисована русским художником.

Он, этот художник, вернее рисовальщик, хотя сам может-быть нигде дальше Москвы не был, -- очень хорошо, по-видимому, представлял себе, как должен был умереть Рябов...

Простые русские люди всегда умирают одинаково, где бы ни застигла их смерть...

Известно, что японцы захватили Рябова в костюме китайского манзы. С лица Рябов, говорят, тоже смахивал на китайца.

Во время его странствий его, разумеется, не раз принимали за китайского мужика.

Чтобы уж на этот счет

не оставалось никаких сомнений, и взвод японских пехотинцев твердо знал, в чью грудь сейчас вопьются его пули, перед ним обнажили эту грудь, показали крест.

О Рябове я знаю по рассказам одного из офицеров Чембарского полка.

Происходил Рябов родом из Пензенской губернии. Ростом был не высок, сухопар и худощав, но мускулистый, жилистый и страшно выносливый.

С первого взгляда, однако производил впечатление человека немного "зануженного"... Глаза имел серые с редкими бесцветными ресницами и моргал ими так, будто всегда они у него были запорошены пылью, и он только сейчас протирал их пальцами и от того веки у него чуть-чуть припухли и покраснели... Улыбался редко -- доброй улыбкой, -- и улыбка никогда не была у него яркой: она только вспыхивала слабо на бледных, как и лицо, немного крупных губах и сейчас же гасла.

Таких людей, как будто зануженных и вместе крепких как молодой корявый и жилистый дубок на Руси встретишь сколько угодно среди рабочего крестьянства и в Пензенской губернии, и в Орловской, и в Тульской...

Такие люди мало говорят и держатся в стороне. Но если уж запрягутся в работу, не ропщут, как бы тяжело не было и тянут лямку, в которую впряглись, не зная устали, не останавливаясь для отдыха...

Если жизнь есть труд постоянный и неустанный, то про них можно сказать, что начали они жить слишком рано, впряглись в свою рабочую лямку, еще не окрепнув как следует силами...

И доросли, и окрепли уже в работе. В работе они обтерпелись и выработали в себе эту им лишь свойственную неослабевающую скрытую энергию и веру в себя, в свои силы.

У Рябова в Пензенской губернии осталась жена и двое детей.

Хозяйство у него было небольшое. Кормились с трудом, но не голодали: Рябов "вытягивал".

Временами приходилось трудно. Но Рябов не жаловался и не плакался...

И со стороны трудно было решить, тяжело ему жить, или нет.

Вряд ли и сам на это мог он ответить определенно: трудно ему или нет...

Жизнь представлялась ему, как поле однообразно-черное до самого конца, до горизонта... Она не печалила его и не радовала...

Он шел своей дорогой, своей бороздой, и, если иной раз тяжело ему становилось, говорил:

– - Ничего, Бог милостив.

И "вытягивался" еще больше изо всех сил, как мужицкий конь-пахарь, когда соха врежется вдруг где-нибудь на бугре в пересохшую, твердую как камень землю...

Прислушайтесь к мужицкой песне в поле в летний страдный день...

Кажется, временами оборвалась песня, замерла совсем, не дышит, молча тоскует.

А она дышит, она жива... Она затаилась только и-- вслушайтесь -- вьется где-то, пригибаясь низко-низко к земле между комьями и кочками, натуживаясь, забирая силу... И через минуту, глядишь уж, окрепла опять, опять поплыла над полями, все такая же монотонная, тягучая, долгая.

Так текла и его жизнь -- как эта песня -- монотонная, тягучая, не радостная и не грустная.

Был Рябов, одним словом, человек самый обыкновенный, рядовой человек, -- сначала рядовой мужик, а потом рядовой солдат, -- каких у нас сотни и тысячи...