Серпы
Шрифт:
Дверь захлопнулась за последним юродивым. И вот тут- то я понял чем эти селекционные дурики отличаются от дуриков вульгарных, то есть обыкновенных…
Граждане натурально преобразились.
— Покурашки- решки- решки черт да- да, черт да- да… — с неожиданным оживлением запричитал солидного объема господин в розовом спортивном костюме, — черт да- да, черт да- да…
Другой, с подбитым в автозаке шнифтом (глазом), ужом скользнул под стол и зашипел оттуда: «Они слышат, они все слышат… Чшш… Чшш… Слышимость- четырнадцать…» При этом подбитый принялся энергично дергать меня за штанину. Пришлось его
Юноша со скошенным мизерным подбородком, уже признанный невменяемым в Ростове и доставленный в Москву для подтверждения диагноза, решил вовлечь меня в соучастники своего микроспектакля. Подойдя ко мне настолько близко, что пришлось отвернуться от его несвежего дыхания, юноша вымолвил:
— Он уже здесь!
— Да и хуй с ним, — ответил я юноше.
Из дальнейшего монолога выяснилось, что молодой человек состоит в каком- то сакральном сношении с тамплиерами и что их гроссмейстер за что- то преследует юношу, идет можно сказать по пятам, зачем- то попутно убивая таксистов и продавщицу из овощного ларька на станции Миллерово.
Жертва преследования называла гроссмейсера по имени, которого я не запомнил. Но ручаюсь, что это не был гроссмейсер Каспаров.
Тогда я еще не знал, что несколькими этажами выше, в Третьем строгом отделении, обследуются еще несколько жертв загадочного гроссмейстера. Кстати, все пострадавшие- из Ростовской области. Судя по всему, какому- то ушлому казачку удалось закосить на этой, трудной в общем теме, после чего нашествие донских крестоносцев приняло характер эпидемии.
Наконец загрохотал ключ в двери, чокнутые насторожились, дверь приоткрылась, за ней вновь прибывших стали выводить в коридор. Вышедшие не возвращались. Меня вызвали пятым, вслед за розовым господином с покурешки- решки- решками в башке.
Небольшая проходная комната.
Два стола- слева и справа.
Дверь за спиной и дверь впереди.
За левым столом- миссис (обручальное кольцо) с гигантским, не совпадающим по цвету волос, шиньоном. Она потребовала вещи. Я водрузил перед ней свою спортивную сумку и миссис утратила ко мне всяческий интерес.
Интерес обнаружился справа, где, елозя попой по стульчику, примостилась мисс (без кольца) в белом, летами молода, красногрива, как конь Петрова- Водкина, бестия, короче, со шрамиком над верхней губой. Не поднимая очей, бестия буднично вопросила:
— Прямо сейчас приказные или какие- либо еще голоса слышите?
Мне стало даже как- то неловко за то, что вот я, бездарь, серость, примитив, не слышу ни приказных, ни каких- то иных таинственных голосов. Расстроенный, я ответил:
— Никаких голосов, мадмуазель, кроме вашего.
Бестия отложила в сторону шариковую ручку, которой намеревалась фиксировать ответ, и удостоила меня своим темно- зеленым взором.
Кажется между нами вот- вот должно было что- то произойти, какое-то духовное сближение… не знаю… электричество… Но вмешался шиньен:
— Вши, чесотка, понос есть?
Из прохода напротив возникли две корявые бабуськи и поманили меня за собой. Романтично раздавленный, я покорно последовал за чудовищами.
Чудовища приказали раздеться.
Я исполнил.
Ведьмы сложили одежду в мешок и опломбировали его. При мне остались только
Голым прошел через металлоискатель. И оказался в достаточно просторном, выложенном молочным кафелем помещении, в центре которого, как в Риме Петрония, блядь, стояла чугунная ванна с резиновым шлангом вместо душевой трубки.
— Не буду я здесь мыться!
— А мы тебя, милок, скуем и замоем, — проворчали старые суки и подступили вплотную.
И я, знаете ли, поверил что «скуют и замоют».
Минут двадцать сидел я, как последний мудак, в этом корыте и поливал себя из шланга- нужно же было хоть что- то делать- еле текущей струйкой тепленькой воды. Динозаврихи мирно судачили о новом председателе правительства по фамилии Кириенко.
Текущие минуты были такими же отвратительными, как и водичка из резиновой трубочки. Наконец появился шиньон. В руках у нее, квадратиком, лежала больничная одежда… Ярко- оранжевые пижамные штанишки, не сходившиеся в поясе и едва прикрывавшие колени, веселая свежее- зелененькая распашенка в фиолетовый цветочек, трусы цвета северного сияния и растянутая майка- алкоголичка со штампом во всю грудь «ЦНИИ им. В. П. Сербского». Покойницкие тапочки с обрезанными задниками.
Лестница.
На последнем этаже, перед с надписью «III- е клиническое», остановились. Шиньон вскрыла дверной замок ключом- вездеходом и подтолкнула меня через порог.
Коридор. Линолеум. Голые синие стены. Камеры наблюдения. Справа две смежные палаты по двенадцать коек в каждой. Слева палата такой же вместимости. Лакированный письменный стол. За столом- вневедомственный мусор в камуфляже. На столе резиновая палка и чайная кружка в горошек. За спиной камуфлированного еще один выход из отделения. Помещение с телевизором. Сортир. Проход к одиночным боксам изолятора, там же цирюльня, ванна, склад. Типа кухня. Ординаторская. Общий врачебный кабинет- в конце коридора.
Лампы дневного освещения.
В общем, тихо.
Кандидаты в дураки готовятся к полуденному приему пищи и лекарств. Из радиоприемника чуть слышно поет Пугачева:
«Я ведь тоже плохо кончу,
Будет клином свет в окошке.
Перед смертью злобно корчась,
Как ободранная кошка…»
Суровая песенка, однако. Интересно, кто автор текста? Неужто Резника так «Коррозия металла» проперла…
В ординаторской обитала Света- старшая медсестра с испитым лицом и хриплым, прокуренным сопрано. Как- то отстраненно, словно мысли ее были заняты раздумьями над категорическими императивами, Света измерила мое давление, не глядя, занесла показатели в журнал, положила передо мной комплект сырого постельного белья и пропела: «Первая палата, нянечка покажет».
Оказывается, есть и нянечка. И не одна. Четыре.
Когда я входил в палату, дураки как раз рассаживались за длинным общим столом, накрытым на двенадцать персон. Бачок с первым блюдом, черпак в руках долговязого и криво сложенного дегенерата, тянущиеся к нему руки с металлическими мисками…
Кушать расхотелось.
Кровать с не застеленным матрасом находилась в самом углу, возле окна. Добродушная нянечка хлопотала около меня: «Хорошая коечка, хорошая… На этой коечке Андрюша Чикатило ночевал, когда у нас был…»