Сердце на ладони
Шрифт:
— Наташа! Я тебе язык пришью, негодница, — рассердилась Галина Адамовна.
— Не сердись, Галя, — сказал Шикович. — Все люди должны говорить то, что думают. Вот была бы красота!
— Был бы полный хаос, папа.
— А я читаю мало, — вздохнула Маша.
— Почему? — спросил Шикович.
— Не знаю. А вы почему?
— Я? — Он засмеялся. — Дитя мое, я мало читаю таких книг, как Наташа. Но сколько читаю других, иной раз таких, над которыми Наташа заснула бы на второй страничке.
А рукописей! Я ослеп от рукописей. А теперь еще от архивных документов.
Валентина Андреевна прятала улыбку. Она уважала труд мужа, его творческий жар. Но кому он говорит все это сейчас, жалуясь на нелегкую судьбу? Незнакомой девушке, чтоб хоть чем-нибудь заинтересовать ее. Смешной старый дурень! Постыдился бы дочки.
Шикович помог Тарасу поставить под дубы почти все столы, какие были на даче, и пошел дописывать статью. Тарас и Наташа понесли завтрак рыболовам.
Женщины занялись той мелкой надоедливой работой, которая почти не видна, но отнимает массу сил и в конце концов так утомляет, что приводит к апатии, безразличию. Придут гости, а усталую хозяйку уже ничто не радует. Сегодня Галина Адамовна очень быстро дошла до такого состояния. Она прилегла под дубами на одеяло и… уснула,
Валентина Андреевна и девушки оберегали ее сон, говорили вполголоса…
Маша и Ира как будто бы сдружились. Валентина Андреевна наблюдала за ними и видела, как легко и открыто шла к сближению Маша и как осторожно, хитро, дипломатично подходила к новой знакомой ее дочь. Матери стало неприятно. Откуда это у Иры? Казалось бы, простые родители, простые и хорошие отношения в семье — и вдруг такие дети, совсем разные, и оба с какими-то отклонениями от норм, выработанных педагогикой, которой она, Валентина Андреевна, отдала всю сознательную жизнь.
«Может быть, Кирилл потому легче и относится к поведению детей, что над ним не тяготеют педагогические догмы. Он легко вспыхивает, легко и потухает. Как-то он встретит Славика?
Ах, Славик, Славик! Когда же ты наконец поумнеешь?!»
Только подумала про сына, а он тут как тут.
Она сидела под навесом на низком чурбачке и, задумавшись, перемывала в тазу тарелки, вилки и ножи. И вдруг увидела не его — тень. Вздрогнула, подняла голову. Славик опустился перед ней на колено.
— Мама, твой блудный сын явился под этот мирный дачный кров и покаянно склоняет насильственно остриженную голову. Посыпь ее горячим пеплом.
Обычный его ход — сразу все обернуть в шутку. Она уверена, что не так весело у него на душе, но он шутит, все равно шутит. Его давно не стригли наголо. И глядя на круглую, стриженую, чуть смешную родную голову, она увидела маленького Славика, доброго, ласкового, который, проснувшись, перебирался к ним в постель и такой вот стриженой головой прижимался к ее щеке.
Нестерпимо захотелось взять мокрыми руками эту глупую голову, прижать к груди, поцеловать, а потом надрать эти милые розовые уши. Все-таки они покраснели, его уши. Сладко ныло сердце, но в горле застряла горечь. Мгновенно вспомнилось, каким приехал в тот день, когда Славика посадили,
«Дорожки в парке подметает твой Славик. Поцелуйся иди с ним! Вырастила бандита, педагог несчастный!»
Она даже не сразу поняла, в чем дело. А с Ирой чуть не истерика была. Дочь кричала:
«Вот он, ваш сынок, ваш любимчик! Я давно говорила, что он опозорит всех нас. Боже мой! Какой стыд. Теперь нельзя в городе показаться. А всему виной вы. Вы оба. Родители! Потакали, нянчились…»
Валентину Андреевну общели тогда слова дочери: как будто с ней нянчились меньше.
А сейчас Ира стояла, смотрела на коленопреклоненного Славика и едва сдерживалась, чтоб не захохотать. И Маша перестала накрывать на стол, уставилась изумлённо.
Валентина Андреевна очнулась, строго сказала сыну:
— Не юродствуй. Встань!
Славик поднялся, не забыв отряхнуть колени, и поправил концы красной веревочки, которая заменяла галстук.
Валентина Андреевна вдруг рассердилась:
— И чтоб я не видела у тебя на шее этой дурацкой веревки. Выбрось!
Он послушно сорвал бляшку, вытащил веревочку, размахнулся, чтоб швырнуть ее в кусты у ручья, и тут увидел сестру и Машу. На лице отразилось удивление. Потом он отступил шага на два в сторону, повертел толовой, как бы отгоняя мираж. Быстро приблизился к девушкам.:
— Послушайте, — сказал он Маше, — вы же мне снились. Мне снились марсианки. И всё они похожи на вас. Ей-богу, правда! Нет, скажите откровенно, вы оттуда? — Он показал пальцем на небо и захохотал.
— Славик! — сурово остановила мать. — Веди себя прилично.
— А разве я сказал что-нибудь неприличное? Просто на земле я таких не встречал…
— А я таких встречаю каждый вечер. В парке. И всегда под хмельком, — сухо сказала Маша, задетая его бесцеремонностью.
Славик шаркнул ногой по траве:
— Благодарю за высокую аттестацию. Ира поспешила смягчить обстановку:
— Познакомьтесь. Мой брат Владислав. Он неплохой, только кривляка.
— Ура! — крикнул Славик. — Моя дорогая сестра признает меня неплохим. В такой день! Прогресс.
— А это Маша.
— Маша? — удивился Славик такому простому имени и, перестав паясничать, протянул ей руку. Маша заколебалась. Это испугало Валентину Андреевну: а вдруг не подаст руки? Как это истолкует Славик?
Но Маша подала руку, открыто улыбнулась. И Валентина Андреевна облегченно вздохнула про себя.
— Кто вы, Маша? — задерживая ее руку, серьезно спросил Славик.
— Сестра.
— ЧЬЯ?
— Операционная.
— Операционная? — Видно, он не сразу сообразил, что это такое. — Из больницы? —
Славик присвистнул, невесело пошутил: — Умеет Ярош выбирать себе сестер.
Мать уловила этот переход от кривляния к серьезности, поняла, как нелегко было Славику прийти, и снова пожалела его: «Какой он худой, одни уши торчат. И под глазами тени».
— Ты голоден?
— Как волк.