Сердце Ангела
Шрифт:
— Что это у вас за кулон?
— Это? — Ее рука птицей замерла у горла. — Это магическая фигура. На счастье.
Немного же счастья принесла Фаулеру его звездочка. Хотя в момент смерти он был без кольца… Или все-таки его кто-то убил и забрал талисман себе?
— Так. Но это не все. — Миллисент Крузмарк направила мне в сердце острие филигранного золотого карандашика. — Мне нужно знать день рождения вашей невесты и где она родилась. Нужно точное время и место, иначе я не просчитаю широту и долготу. И вы, кстати, тоже не сказали, где родились.
Я
— Спасибо за чай.
Хозяйка проводила меня к двери и сказала, что гороскопы будут готовы на следующей неделе. Я обещал позвонить, и мы пожали друг другу руки с механическим безразличием заводных солдатиков.
Глава двенадцатая
Еще по дороге к лифту я вытащил из-за уха сигарету и, как только вышел из дома, закурил. Мартовский ветер овевал улицу. До встречи с Хайдом оставался еще целый час. Я брел вдоль Седьмой авеню и все пытался понять причину безотчетного страха, охватившего меня в лиственных дебрях гостиной Миллисент Крузмарк. Я понимал, что никакого чуда тут нет, просто фокусы, ловкость рук, профессиональные штучки. «Берегитесь незнакомцев!» Да это мне любая гадалка скажет за полцента. Дамочка провела меня как мальчишку. Я клюнул на загадочное выражение ее глаз и замогильный голос.
Пятьдесят вторая улица выглядела неважно. В двух кварталах к востоку, правда, жив был еще бар «Двадцать один» — напоминание об элегантной эпохе сухого закона, но стриптиз-клубы по большей части уже вытеснили клубы джазовые. Навсегда закрылась легендарная «Дверь». Опочил «Оникс». Теперь на всем Бродвее в одном только «Птичьем раю» поклоняются еще божественному бибопу. Из пяти десятков заведений, торговавших спиртным из-под полы на Пятьдесят второй, выжили только «Орешник» и заведение Джимми Райана.
Я брел на восток мимо китайских ресторанчиков и злых проституток с круглыми ледериновыми сумочками на молнии.
В «Орешнике» должно было играть трио Дона Ширли, но до начала представления было еще далеко, и в баре царили тишина и полумрак.
Я заказал виски и уселся так, чтобы видеть дверь. Когда один за другим опустели два стакана, в бар вошел человек с футляром от саксофона. Он был одет в коричневую замшевую ветровку поверх светло-бежевой вязаной водолазки. Его короткие темные волосы были обильно сдобрены сединой. Я помахал ему, и он подошел.
— Вы Верной Хайд?
— Он самый, — Хайд кривовато улыбнулся.
— Швартуйтесь. Пить будете?
— А то. — Он бережно положил футляр на стол и пододвинул себе стул.
— Значит, ты журналист? О чем пишешь?
— Да в основном для журналов. Интервью, биографии — все такое.
Подошла официантка. Хайд спросил бутылку «Хайнекена», и пока его несли, мы с ним немного поговорили ни о чем. Потом официантка вернулась, налила пиво в высокий
— Значит, про оркестр Паука пишешь? Тогда молодец: улицу выбрал правильно. Вся моя жизнь — здесь, на Пятьдесят второй.
— Знаешь, не хочу тебя обманывать. Оркестр я, конечно, упомяну, но в основном мне нужно узнать про Джонни Фаворита.
— Про Фаворита? — Улыбка Хайда исказилась и превратилась в злую гримасу. — Еще и писать про эту сволочь!
— Так вы не ладили?
— Да кому он нужен сейчас? Про него уж все давно забыли!
— Выходит, не все. Редактор в «Лук» хочет, чтобы была статья. А ты, я вижу, хорошо его помнишь. Что он был за человек?
— Подонок он был. Такую свинью Симпсону подложить, а?!
— Что же он такое сделал?
— Да то, что Паук его из грязи вытащил. Он же в пивной пел, в дыре какой-то!
— Знаю.
— Паук для него все делал. Он ведь не только зарплату, он еще и со сборов получал, не то что остальные. Уж кажется, не на что было жаловаться. А он взял и ушел! Ему по контракту еще четыре года оставалось. Ангажемент у нас был — дай-то бог! Все пришлось отменить из-за этого гада.
Я взял карандаш и блокнот и притворился, что записываю.
— А из оркестра никто с ним потом не общался?
— Это с покойничком-то?
— Как это?
— Да так. Бобик-то сдох. В войну еще.
— Да? А я слышал, он в клинике лежит…
— А может, и в клинике — пес его знает. Хотя я вроде помню, что он умер.
— Мне говорили, что он был суеверный человек. Это правда?
Хайд криво усмехнулся.
— Правда. По гадалкам ходил, в какие-то шары смотрел. Мы один раз на гастролях, знаешь, что сделали? В Синси, кажется… Так вот, сняли в гостинице шлюху, чтобы она ему сказала, что умеет по руке гадать. Так она ему взяла и триппер нагадала. Он потом от девок до конца гастролей шарахался.
— А у него же еще, кажется, подружка была из высшего общества. Она ведь тоже гадала?
— Да, что-то такое было. Правда, я ее не видел: мы с ним тогда не особенно пересекались.
— А когда он у вас пел, у вас в оркестре все были белые?
— Белей некуда. Хотя вроде один год был какой-то кубинец, на виброфоне играл.
Хайд допил пиво.
— Тогда вообще везде так было — черные отдельно, белые отдельно. У Эллингтона тоже сплошь черные лабали.
Я продолжал царапать карандашом в блокноте.
— Но после работы-то вы, наверное, встречались, играли?
При воспоминании об импровизированных концертах в прокуренных зальчиках едкая улыбка Хайда потеплела.
— Да, помню, когда приезжал ансамбль Бейси, мы с ними сходились и всю ночь играли…
— А Джонни участвовал?
— Нет. Он черных вообще не любил, а уж чтобы после концерта с ними играть… Черным место в лакейской, а Джонни будет жить в апартаментах на Парк-авеню — он это так понимал.
— Интересно, я думал, он дружил с Ножкой Свитом…