Семья

Дарья ВАРДЕНБУРГ

Семья

Хрусть. Хрусть. Хрусть.

Это мой дед качается на стуле.

Хрусть.

Дед набит вредными привычками, как Винни-Пух - опилками, и одна из них - раскачивание на стульях. Сегодняшний стул ветхий и непрочный,

вот-вот у него подломятся ножки.

Хрусть.

Тогда дед упадет на пол. Если я успею досчитать до тридцати, прежде чем он упадет, мне кто-нибудь позвонит.

Хрусть.

Только не директриса и не начальник охраны.

Хрусть.

Пусть позвонит кто-нибудь хороший.

Дед замечает, что я на него смотрю, и поднимает голову.

Раз.

– Как сметана?
– спрашивает он.

Четыре.

– Какая сметана?
– говорю я.

Пять.

– Которую я купил. В круглой коробочке.

Девять.

– Не знаю, не пробовала.

Одиннадцать.

Дед опускает голову.

Хрусть. Тринадцать.

– А та сметана?
– снова спрашивает дед.

Шестнадцать.

– Какая сметана?

Семнадцать. Хрусть.

– Которая была до этого.

Двадцать. Хрусть.

– Не знаю.

Двадцать один. Хрусть.

– Она была в такой же круглой коробочке.

Сегодня дед настойчив. Двадцать четыре. Хрусть.

– Не помню.

Двадцать шесть.

– Но по-моему - не очень.

Дед удовлетворенно кивает и закрывает глаза. Двадцать девять. Хрусть.

Тридцать. Хрясь! Бух! Кряк!

Я

протягиваю деду руку, чтобы помочь подняться, но в это время верещит телефон. Я хватаю трубку.

– Начальник охраны вас беспокоит.

Это нечестно! Я ведь просила: ни начальника охраны, ни директрисы. Но, может, это какой-нибудь другой начальник охраны, получше?

– Почему опять хулиганите?

Нет, это тот самый.

– Это не я. Я уже объясняла - это мой дед. Он старый, больной человек, не понимает, что делает.

– Перестаньте наговаривать на старика. Телефонистка подтвердила, что голос был: а - молодой, бэ - женский. Следовательно, ложный вызов сделали вы.

– А я вам говорю, что не я. Дед работал на эстраде, пародировал голоса. Он и ваш может...

– Завтра в девять утра ко мне. Проведу с вами воспитательную работу, заодно заплатите штраф. Отбой.

Что-то надо разломать. Можно кофемолку, она все равно не работает. Пока я ломаю кофемолку, дед на полу поет. Выкидываю кофемолку в мусорное ведро и беру деда за руку. Он выдыхается, дает взвалить себя на спину и отнести в кровать. Я пытаюсь уложить его, но он крепко держит меня за плечи. У него мокрые щеки. Он шепчет:

– Прости меня.

Я осторожно давлю ладонями ему на грудь, чтобы он наконец лег. Он поддается. Я кладу рядом с ним на подушку полысевшего плюшевого Винни-Пуха, тушу свет и закрываю дверь. Спокойной ночи, родные.