Семигорье
Шрифт:
— Ну, умыкнули невест? — спросил он.
— Гляди! Человек двадцать доставили… Может, ещё разок заехать? — стараясь утишить кипящее в нём возбуждение, говорил Витька.
— Хватит муравейник ворошить. Пасхальное застолье и так поредело. Парни всё одно за девчатами потянутся. Отводите лошадей да сами погуляйте!
От конюшни они возвратились к бору.
Алёшка загорелся желанием постукать по мячу, но Витька, пряча глаза, отвёл его в сторону, с робостью, смешной для парня, стоял перед ним, комкая в кармане бумагу.
Алёшка догадался, что друг позвал его для откровения,
— Об этом даже Зойка не знает, — с трудом сказал Витька. — А тебе давно хотел показать… Если что, не жалей — прямо в глаза, ладно? Я, знаешь, стихи написал. Витька глядел в сторону, его большие неуклюжие губы мучительно кривились, смотреть на него было неловко. Алёшка прикрыл глаза рукой, чтобы не смущать друга.
— Читай! — сказал он. Витька, срываясь с голоса на шёпот, прочёл:
Как подумаешь — что-то странно: Слишком быстро годы летят! Это было совсем недавно — Года два тому назад. Года два, и никак не боле. Мы учились с тобой вдвоём В деревенской маленькой школе, Выходящей к реке двором. Летом двор зарастал крапивой, А весной мы, мальчишки, сюда Прибегали во время разлива Посмотреть, прибыла ли вода. И бежали быстрее ветра Поразить известием класс, Что на целых три сантиметра За урок вода поднялась…Витька замолк. Алёшка отнял от глаз руку, внимательно и очень серьёзно смотрел на покрытое пятнами волнения лицо друга — под крутыми выпирающими надбровьями ожидающе вздрагивали опущенные светлые Витькины ресницы.
— Вить, не прими за обидную жалость мои слова, но это — здорово. Честное человеческое! Никогда не думал, что ты и стихи… Что ты можешь думать стихами!.. — Алёшка сам волновался и не мог выразить то, что сейчас чувствовал. — У тебя есть ещё? Прочти!
Витька, торопясь, вытащил из кармана ещё листок, разгладил на ладони, про себя начитал, шевеля губами, и, остановив глаза на сосне, голосом вдруг отвердевшим заговорил:
Товарищи наши в далёком Мадриде, Смелее, смелее в атаку идите! Пусть много народа погибнет в бою, Но вы отстоите столицу свою! Наёмники Франко, убийцы народа, Хотят, чтоб в Мадриде погибла свобода. Собравшись полками, к Мадриду идут, Они просчитались! Они не пройдут!..Алёшка не успел ничего сказать, как
— Захоронились, соколики! — Она широко расставила руки, как будто намеревалась схватить зараз Витьку и Алёшку, её шальные глаза искрились смехом. — Что это — выступаете, а зрителей нет? Уж не про любовь ли песни ладите?! — Она потеребила листок в Витькиной руке. Алёшка не мог после удивительных Витькиных стихов тут же настроиться на шутливый лад Жени-трактористки. Он поднялся, машинально отряхиваясь, задумчиво сказал:
— Витя сейчас про Испанию свои стихи читал!..
Как будто кто рукой провёл по лицу Жени, снял с её играющих глаз и распалённых щёк беззаботное веселье.
— Витька покосился на Алёшку, взглядом осуждая его за ненужную откровенность, опустил голову, потёр кулаком лоб — сделал вид, что вспоминает.
— По сводкам, — сказал он, — над Мадридом был воздушный бой. Самый большой за всю историю земли и человечества. Фашистские самолёты вынуждены были удалиться…
— Так им, паукам, — оглобля под ребро! — сказала Женя. — А стихи?
— Стихи?.. Стихи — это так. Ни к чему, Женя!
— Витя! Не обижай. С одного поля нам с тобой хлеб убирать… Давай, Витя!
Витька поколебался, тихо и сурово, по памяти, ещё раз прочитал стихи про Мадрид. Женя слушала, сжав губы, углы её рта подёргивались, когда Витька голосом выделял какое-то слово: стихи как будто опаляли её, и молча и страстно, она принимала этот жгущий её жар слов.
— Крепко надоумило тебя, Витя! — сказала Женя, когда Витька дочитал. — От моего сердца, от души моей сказал! И всё в лад. Как бы мне уцепить эти твои слова?.. Ты, Витя, сбереги их, потом мне наговоришь. Слышишь?!
Открытая хвала и растроганность Жени смутили Витьку. Но Алёшка видел радость на его разволнованном лице и радовался Витькиной радости, как своей.
— Но айдате-ка в круг, соколики! Ведь меня девки прислали, горюхаются без вас! Вон и Зойка бежит, не иначе за вами… — Женя взяла своими сухими железнокрепкими руками руки Алёшки и Витьки и повлекла обоих к общему веселью.
Алёшка всё-таки ушёл к волейболистам: у сетки, в знакомых и определённых правилах игры, он чувствовал себя увереннее, чем в стихии вольного гулянья. Витька остался среди девчат и парней, досыта напрыгался и наигрался в разные весёлые игры и теперь, остывая, прохаживался по закраине бора. Тут и вышел из гуляющей толпы навстречу ему худой и высокий, на голову выше всех других Иван Митрофанович.
Как и Вася Обухов, он был в серой рубашке, пиджаке, сапогах, только голову его прикрывала кепка с широким козырьком. Глаза его хитровато щурились, довольную усмешку он даже не старался загнать под усы.
— Ну, молодцы, парни! — говорил Иван Митрофанович, как взрослому пожимая Витьке руку. — Вашу контрпасху в историю Семигорья надо записать. Ну, молодцы, ребята!..
После того ноябрьского дня, проведённого у Макара, Иван Митрофанович как-то выделил Витьку, как будто записал себе в родню, и Витька это чувствовал, и радовался, и смущался. И теперь, смущаясь, спросил: