Семь лун Маали Алмейды

Ты просыпаешься с ответами на вопрос, который задают все. Первый ответ —

да, второй — как здесь, только хуже. Иных прозрений у тебя не будет. Можешь опять засыпать.

Когда ты родился, сердце твое не билось, тебя выхаживали в инкубаторе. И даже когда тебя только-только вытащили из околоплодных вод, ты уже знал то, что Будда постиг, лишь вдоволь посидев под деревьями. Лучше не перерождаться. Лучше даже не суетиться. Надо было прислушаться к интуиции и сдохнуть в том самом ящике, куда тебя положили после рождения. Но ты этого не сделал.

Вместо этого ты бросал все игры, в которые тебя вынуждали играть. Две недели в шахматистах, месяц в скаутах-волчатах, три минуты в регбистах. Из школы ты вынес ненависть к командам, играм и тем идиотам, для кого это важно. Ты ушел с занятий живописью, с курсов страховщиков, из магистратуры. Все это игры, в которые тебе было лень играть. Ты расставался со всеми, кто видел тебя голым. Бросал абсолютно все, за что когда-то боролся. И сделал много такого, о чем никому не расскажешь.

Будь у тебя визитка, на ней написали бы:

Маали Алмейда

Фотограф. Игрок. Блядун.

Будь у тебя надгробие, на нем вырезали бы:

Малинда Альберт Кабалана

1955–1990

Но у тебя ни того ни другого. И за этим столом у тебя не осталось фишек. И еще ты теперь знаешь о том, о чем не знает никто. У тебя есть ответ на вопросы: есть ли жизнь после смерти? И какая она?

Все началось давным-давно, тысячу лет назад, но давай пропустим все эти вчера и начнем с прошлого вторника. В тот день ты проснулся с похмелья, с пустой головой, — впрочем, почти как всегда. Ты проснулся в огромной приемной. Посмотрел вокруг — это сон, и ты в кои-то веки знаешь, что это сон, и охотно его переждешь. Все проходит, особенно сны.

На тебе куртка-сафари, линялые джинсы, ты не помнишь, как здесь очутился. Одна нога босая, на шее три цепи и фотоаппарат. Твой верный Nikon 3 ST, но объектив разбит, корпус треснул. Ты смотришь в видоискатель, но замечаешь лишь грязь. Пора просыпаться, малыш Маали. Ты щиплешь себя; больно, но боль не острая, а тупая, словно от оскорбления.

Ты знаешь, что это такое — не верить своим глазам. Трип на концерте Smoking Rock Circus в 1973-м, ты тогда три часа обнимал аралию в парке Вихарамахадеви. Девяносточасовой марафон в покер: ты выиграл семнадцать лакхов [1] и пятнадцать из них проиграл. Тот случай, когда в 1984-м в Муллайтиву ты впервые попал под обстрел и отсиживался в бункере, битком набитом испуганными родителями и визжащими детьми. И как в девятнадцать лет ты очнулся в больнице, не помня ни лица аммы [2] , ни как сильно ты ее ненавидишь.

Ты в очереди, кричишь на женщину

в белом сари, она сидит за стойкой из стеклопластика. Кто из нас не срывался на женщин за стойками? Уж ты-то орал. Большинство шриланкийцев возмущаются молча, тебе же нравится громогласно выражать недовольство.

— Я не говорю, что это вы виноваты. Я не говорю, что это я виноват. Но ошибки бывают, нет? Тем более в государственных учреждениях. И что делать?

— Это не государственное учреждение.

— Мне все равно, тетя. Я всего лишь говорю, что не могу здесь оставаться, мне надо отправить снимки. И у меня есть серьезные отношения.

— Я вам не тетя.

Ты озираешься. Очередь огибает колонны, змеится вдоль стен. Воздух мглистый, хотя вроде бы никто не выдыхает ни дым, ни углекислый газ. Похоже на парковку, но без машин или базар, где ничего не продают. Высокий потолок лежит на бетонных столбах, маячащих там-сям в просторном зале. В дальнем конце, кажется, двери лифта, возле них толпятся человеческие силуэты.

Даже вблизи фигуры словно расплываются по краям, кожа как тальк, глаза лучатся оттенками, нетипичными для смуглых. Одни в больничных сорочках, у других вся одежда в запекшейся крови, у третьих нет рук или ног. И все кричат на женщину в белом. А она словно беседует с каждым одновременно. Наверное, ей задают одни и те же вопросы. Если бы ты делал ставки (а ты делаешь ставки), то поставил бы пять из восьми на то, что это галлюцинация, скорее всего, из-за таблеток Джаки.

Женщина раскрывает большую книгу учета. Без интереса или презрения окидывает тебя взглядом.

— Сперва уточним подробности. Имя?

— Малинда Альберт Кабалана.

— В один слог, пожалуйста.

— Маали.

— Вы знаете, что такое слог?

— Маал.

— Спасибо. Вероисповедание?

— Никакого.

— Ну и глупо. Причина смерти?

— Не помню.

— Давно умерли?

— Не знаю.

— Айо.

Толпа душ напирает, осаждает женщину в белом, ругает на все лады. Ты обводишь взглядом землистые лица: запавшие глаза в проломленных черепах щурятся с гневом, болью, недоумением. Зрачки цвета струпьев и синяков. Мешанина карих, зеленых и синих, и ни одни не видят тебя. Ты живал в лагерях беженцев, в полдень бродил по уличным рынкам, засыпал в переполненных казино. Людская волна не отличается колоритом. Эта волна подступает к тебе и уносит тебя от стойки.

Ланкийцы не умеют стоять в очереди. Если, конечно, не считать очередью хаотичный изгиб, присоединиться к которому можно в любом месте. Там, где ты, явно толпятся те, у кого есть вопросы о своей смерти. Стоек множество, и разъяренные посетители бросаются на решетки, кричат, оскорбляют тех, кто сидит за стойкой. Загробная жизнь — налоговая контора, где все жаждут льгот.

Тебя оттесняет какая-то амма с малышом на бедре. Ребенок таращится на тебя, словно ты разбил его любимую игрушку. В волосах его матери запеклась кровь, лицо и платье в кровавых пятнах.

— Как там наш Мадура? Что с ним? Он был с нами на заднем сиденье. Он заметил этот автобус раньше, чем наш водитель.

— Сколько раз вам повторять? Ваш сын еще жив. Don’ t worry, be happy.

Эти слова произносит мужчина за соседней стойкой — белый халат, пышные черные кудри, вылитый Моисей из Большой книги. Голос рокочет, как океан, глаза светло-желтые, точно желток. Он повторяет название самой назойливой песни прошлого года и открывает собственный журнал учета.

Ты делаешь еще один кадр, как всегда, когда не знаешь, как быть. Пытаешься запечатлеть эту парковку хаоса, но видишь лишь трещины на объективе.