Семь дней в мае
Шрифт:
Командующий ПВО с минуту печально смотрел на телефон, потом вызвал по прямому проводу дежурного контролера оперативного центра.
— Фрэнк, — спросил он, — когда, вы сказали, самолеты должны прибыть на эту чертову базу: сегодня вечером или завтра?
— Сначала расчетное время прибытия было назначено на семь ноль-ноль в субботу, — ответил О'Мэлли, — но только что получена вторая телеграмма из Бигса о том, что оно переносится на двадцать три ноль-ноль сегодня.
— Где, по-вашему, все-таки находится эта распроклятая посадочная площадка?
— Должно быть, довольно близко от Эль-Пасо, сэр. Самолеты
— Спасибо, Фрэнк, — буркнул Рутковский.
Он был теперь совершенно взбешен. Мысль о том, что ему, человеку, который носит четыре генеральских звезды на погонах и отвечает за противовоздушную оборону страны, не доверяют, приводила его в ярость.
Он не стал беспокоить секретаря, а сам вызвал Паркера Хардести по прямому проводу военно-воздушных сил, соединявшему его с Вашингтоном.
— Говорит Рутковский, генерал, — сказал он. — Я возмущен. Какой-то дуб там у вас считает, что мне нельзя доверять государственное дело.
— Успокойтесь, Барни.
Рутковский представил себе гладкое, без морщин, лицо Хардести, волнистые каштановые волосы. Его голос, как всегда, звучал невозмутимо.
— Я говорю серьезно, — волновался Рутковский. — Какой-то сукин сын думает, что я могу руководить противовоздушной обороной, не зная, что делается в воздухе.
— Может быть, вы все-таки объясните, в чем дело, Барни?
— Слушайте, около тридцати войсковых транспортных самолетов сегодня вечером прибывают на какую-то секретную базу около Эль-Пасо из Поуп-Филда, а у нас нет даже плана полетов. Больше того, на последней сотне миль они применяют маскировочный маневр.
— Помилуйте, не думаете же вы, что это бандиты?
— О черт, да не в этом дело, генерал, — проговорил Рутковский усталым голосом. — Будем мы придерживаться установленного порядка или не будем?
Хардести пытался его успокоить:
— Конечно будем, Барни, но вы зря беспокоитесь насчет этой операции. Вы же знаете, что самолеты свои, знаете, что они прибывают из Форт-Брэгга. На вашем месте я наплевал бы на эти последние несколько миль и забыл об этом.
— Вы знаете, что это за дьявольская база там в пустыне?
Хардести помолчал, потом ответил ровным голосом, тщательно подбирая слова:
— Давайте лучше не будем говорить об этом. Все мы знаем, что есть разные степени секретности. Нравится это нам или не нравится, но приходится считаться с таким положением.
— Вы хотите сказать, что мне об этом знать не положено?
— Я этого не говорил.
— Да, но вы имели в виду именно это, генерал. Если такова ваша политика, то она дурно пахнет. Я не могу работать в потемках.
— Прошу прощения, Барни, — сказал Хардести, давая понять, что разговор окончен.
— Хорошо, — сказал Рутковский. — До свидания.
Он зло швырнул окурок сигары в пепельницу. Ему стало жарко, хотя термометр за окном показывал только шестьдесят семь градусов по Фаренгейту. Он сорвал с себя китель и расстегнул воротник рубашки. Хардести, получивший четвертую звезду всего на несколько месяцев раньше него, обращался с ним как с каким-нибудь приготовишкой. Он возглавляет третье по важности командование в военно-воздушных
К черту! Кое-кто из этих типов, окружающих генерала Скотта, слишком беспокоится о политике и международных делах и не уделяет достаточно внимания руководству вооруженными силами. Рутковский закурил новую сигару и откинулся на своем вертящемся стуле. Непонятно, зачем Лимен вызывал его к себе во вторник вечером и в среду утром. И разговор был какой-то странный. Зачем президенту понадобилось вызывать его в Вашингтон, если можно было переговорить по телефону? А когда он прибыл, Лимен вроде все ходил вокруг да около, вместо того чтобы сказать ему все — что бы это ни было — начистоту. Это на него не похоже.
Но все равно он выполнил просьбу президента и прозондировал адмирала Палмера. А теперь, черт возьми, президент утвердил какую-то секретную операцию и преднамеренно исключил командующего ПВО из списка лиц, которым положено о ней знать. Разве можно так обращаться с человеком, особенно если речь идет о чем-то непосредственно связанном с его деятельностью! Вот именно, повторил он себе: непосредственно связанном с его деятельностью.
Но если президент мог позвонить ему по секрету, почему же не может он позвонить президенту? Рутковский терпеть не мог обходных маневров и презирал офицеров, у которых не хватало смелости прямо обращаться к начальникам. Но тут другое дело. Лимен, очевидно, назначил какие-то секретные учения и сам решил, кто должен о них знать. Президент — штатский человек и, вероятно, просто не понимает, что это такое, когда командование ПВО континента не в состоянии следить за движением в воздушном пространстве. Это же дьявольски опасная штука. Опасная? Больше того, это может сказаться самоубийством.
Приняв решение, Рутковский поднял трубку белого телефона, соединявшего его непосредственно с коммутатором Белого дома. За два года пребывания на посту командующего ПВО он ни разу не воспользовался этой связью.
Белый дом ответил немедленно.
— Президента, пожалуйста, — попросил Рутковский, сразу остыв. Потребовалось лишь несколько секунд, чтобы соединить его с президентом.
— В чем дело, Барни?
— Обращаюсь к вам с личной жалобой, господин президент, но, на мой взгляд, очень важной, иначе я не стал бы вас беспокоить. Как я понял из нашего последнего разговора, вы хотите, чтобы я говорил откровенно.
— Иначе и быть не может.
— Дело вот в чем, господин президент. По-моему, вы допустили серьезную ошибку, назначив эти учения по переброске войск на самолетах и не включив мое командование в организацию мер безопасности. И, по-моему, вы совершили вторую ошибку, организовав базу со взлетно-посадочной полосой в пустыне.
Наступило молчание.
— Нельзя ли поподробнее, Барни?
— Слушаюсь, сэр. Для бесперебойной работы системы ПВО континента нам необходимо знать о каждом своем самолете, или ракете, или любом другом летательном аппарате, появляющемся в нашем воздушном пространстве. Достаточно вам было засекретить от нас только одну операцию, и вся система нарушилась.