Сегун
Шрифт:
– Верно, – кивнул Сонк, – мы выбросили этот чар.
– Ну, вот так и было, за исключением…
– Здесь нам повезло, кормчий, не так, как сначала…
– Это верно. Сначала…
– Скажи ему про инспекцию, Баккус!
– Я собираюсь к этому перейти, – ради Бога, потерпите, не сбивайте. Как я могу ему что-то рассказать, если вы все болтаете! Налейте мне выпить! – взмолился Ван-Некк и продолжал: – Каждые несколько дней сюда приходят самураи, мы выстраиваемся снаружи, и они нас пересчитывают. Потом дают нам мешки с рисом и деньги, медную мелочь. Этого хватает на все,
– Но так было не все время. Расскажи ему, Баккус!
Ван-Некк сел на пол:
– Боже, дай мне силы!
– Ты заболел, бедняга? – заботливо проворковал Сонк. – Тебе лучше всего не пить больше, или ты опять допьешься до чертиков, а? Он раз в неделю напивается до чертиков, кормчий. Мы все – тоже.
– О господи, да помолчи ты, дай мне рассказать вес кормчему…
– Это ты мне? Да я не сказал ни слова… Я тебя не прерывал… На вот твой стакан!
– Спасибо, Сонк! Ну, кормчий, сначала они засунули нас в дом в западной части города…
– Внизу, уже около полей.
– Черт возьми, тогда давай ты рассказывай эту историю, Джохан!
– Хорошо. О Боже, кормчий, это было ужасно… Ни еды, ни выпивки, и эти чертовы бумажные дома – как будто живешь в поле: ни помочиться, ни в носу поковырять – ничего не сделаешь, чтоб за тобой кто-нибудь не подсматривал, да? Самый слабый шум – и тут же собираются все соседи, и уже самурай на крыльце, а кому нужно, чтобы вокруг слонялись эти мерзавцы, а? Они размахивали перед нами своими мечами, кричали и вопили – просили нас вести себя спокойно. Однажды ночью кто-то уронил свечу – так эти обезьяны прямо обмочились! Боже мой, вы бы это слышали! Они прибежали из своих деревянных домов с ведрами воды, проклятые Богом сумасшедшие, шикали, кланялись и ругались… Всего-то одна паршивая стена сгорела. А сбежались они прямо сотнями, как тараканы. Негодяи! Вы…
– Ага, дальше!
– Ты хочешь рассказать?
– Ну, Джохан, не обращай на него внимания. Он всего только паршивый повар.
– Что-что-о?..
– Ох, заткнись! Ради Бога! – Ван-Некк поспешил продолжить рассказ: – На следующий день, кормчий, они выпроводили нас оттуда в другой дом, у пристани. Там было так же плохо. Потом, через несколько недель Джохан наткнулся на это место. Ему единственному из нас разрешали выходить, на этот раз из-за корабля. Они каждый день забирали его и вечером приводили обратно. Он ходил на рыбалку – мы были всего в нескольких сотнях ярдов от моря… Лучше ты расскажи об этом, Джохан.
Блэксорн почувствовал зуд в босой ноге и машинально почесал ее. Но стало еще хуже. Тут он увидел пестрое пятно на ноге от блошиных укусов, а Винк гордо продолжал:
– Все так и было, как говорил Баккус, кормчий. Я спросил Сато-сама, нельзя ли нам переехать, и он сказал – да, почему бы и нет. Они обычно отпускали меня ловить рыбу на одной из своих маленьких лодок, чтобы я мог убить время. Вот мой нос и привел меня сюда, кормчий. Старый нос привел меня к крови!
Блэксорна осенило: «Бойня! Бойня и дубильня! Вот оно что!» Он замолчал и побледнел.
– Что
– Так здесь деревня эта? Боже мой, эти люди – эта?
– Так что тут плохого? – удивился Ван-Некк, – Верно, здесь живут эта.
Блэксорн отмахивался от москитов, заполнивших все пространство, по его коже побежали мурашки.
– Проклятые жучки! Они… они же гнилые, не так ли? Здесь же дубильня, да?
– Да. Несколько улиц наверху, ну и что?
– Ничего. Я не узнал запаха, вот и все.
– А что тебе эта?
– Я… Я, дурак, не понял. Если бы я видел мужчин, я бы догадался по коротким волосам. А с женщинами никогда не знаешь… Извини. Ну, продолжай свою историю, Винк.
– Ну, тогда они сказали…
Жан Ропер прервал их:
– Подожди минутку, Винк! Так что тут такого, кормчий? Что плохого в эта?
– Только то, что японцы считают их другими существами. Они палачи, живодеры, имеют дело с трупами. – Он чувствовал, что на него все смотрят, особенно Жан Ропер. – Эта – живодеры, это их работа, – повторил он, пытаясь говорить как можно беззаботнее. – Они убивают старых лошадей и быков и имеют дело с мертвецами.
– Но что тут плохого, кормчий? Ты сам не меньше дюжины раз хоронил людей, клал их в саваны, обмывал – мы все так делали, да? Мы сами разделываем мясо, всегда так делали. Джин-сель, вот он, – он был палачом… Что тут плохого?
– Ничего, конечно, – Блэксорн знал, что это так, и все же чувствовал себя оскверненным. Винк фыркнул:
– Эта – лучшие из всех язычников, которых мы встречали. Они больше похожи на нас, чем все остальные ублюдки. Нам чертовски повезло, что мы здесь, кормчий, – нет проблем со свежим мясом или жиром: они дают нам все, и не надо ни о чем заботиться.
– Правильно. Если бы вы жили с эта, кормчий…
– Боже мой, да кормчему приходилось все время жить с другими негодяями! Он не знает никого лучше их. А что, сходить за толстозадой Мэри, Сонк?
– Или Двухзадой?
– Нет уж, не ее, не эту старую шлюху! Кормчему захочется чего-нибудь особенного. Давай спросим Мама-сан…
– Бьюсь об заклад, он изголодался по настоящей жратве! Эй, Сонк, отрежь-ка ему кусок мяса.
– Вот еще грог…
– Трижды ура кормчему!..
В этом веселом гвалте Ван-Некк хлопал Блэксорна по плечам:
– Вы дома, кормчий, старина! Теперь вы вернулись к нам, наши молитвы услышаны, и теперь все хорошо! Вы дома, старина… Слушайте, ложитесь на мою койку! Я требую!…
Блэксорн приветливо помахал рукой в последний раз. Из темноты в дальнем конце моста послышались ответные крики. Как только он отвернулся, его вынужденная сердечность испарилась; он повернул за угол, стража из десяти самураев шла за ним.
По дороге обратно в замок он погрузился в мучительные раздумья. Ничего плохого нет в эта, и все-таки все здесь не так… А его команда, его собственные люди… А эти язычники, иностранцы, враги…
Он плохо различал улицы, мосты и переулки, которыми они проходили. Вдруг он поймал себя на том, что засунул руку в карман кимоно и чешется – и тут же остановился как вкопанный.