Седой

Холодный осенний ветер с разбойничьим свистом врывался в ночные улицы, сметая с пустынных мостовых опавшие листья. Тонкий лунный серп, который долго барахтался в черной туче у самого горизонта, наконец выплыл на чистое место, вспоров полупрозрачную туманную вуаль над дальними лесами, и величаво поплыл к центру звездного купола, опрокинутого над городом. Тусклый свет немногочисленных уличных фонарей высвечивал щербатую брусчатку, черные провалы подъездов, мрачные коридоры переулков.

Время давно

перевалило заполночь, и город был пустынен и нем, словно люди его покинули.

Неожиданно звуки шагов нарушили мертвую тишину улицы, и из-за угла показалась пара: мужчина в плаще и худенькая женщина в меховом жакете. Вцепившись мертвой хваткой в рукав кавалера, она тащила его, как погонщик упрямого мула, – мужчина был дороден и навеселе.

– Какого ч-черта… – бормотал он, пытаясь свободной рукой достать из кармана сигареты. – Погоди, з-закурю. Торопишься, как в баню…

– Идем, ну идем же… – вполголоса уговаривала его женщина, пугливо оглядываясь по сторонам. –

Уже поздно. Дети дома одни остались…

– Т-такси… Я сейчас п-поймаю такси.

Он хотел освободиться, но потерял равновесие и едва не растянулся на мостовой.

– Елки-палки… Вся дорога в колдобинах.

– А ты бы еще одну рюмку выпил, – не сдержалась женщина и со злостью дернула его за руку сильнее, чем следовало бы. – Горе мое…

Мужчина хотел что-то сказать в ответ, но тут перед ними словно из-под земли выросли три фигуры. С тихим возгласом «Ой!» женщина отпрянула назад.

– Ша, мадам! – с угрозой произнес хриплый прокуренный голос.

Один из троицы – кряжистый, с бычьей шеей, – подошел к ним вплотную.

– Что.. что вам нужно? – пролепетала испуганная женщина.

– А ничего особенного, – криво ухмыльнулся кряжистый. – Лавэ [1] , перстенечки, камушки. И шкурку, она у тебя клевая.

Он показал на жакет.

– Эй, ты… т-ты кто такой? – наконец очнулся кавалер, до которого дошло, что происходит неладное. – Пошел отсюда!

Он попытался оттолкнуть кряжистого.

– Фраер чудит… – негромко бросил тот.

Кто-то из его подручных резко и сильно ударил мужчину в солнечное сплетение. Мужчина, хватая воздух широко раскрытым ртом, медленно осел на мостовую и привалился к стене дома.

– Не нужно! Умоляю, прошу вас!

Женщина начала плакать.

– Вот, возьмите…

Она торопливо сорвала с себя жакет, сняла сережки, достала из сумочки кошелек.

– Все заберите, только не трогайте нас.

– Понятливый бабец. Хи-хи… – коротко хихикнул один из подручных кряжистого и начал раскуривать сигарету.

Но не успел. Страшной силы удар, пришедшийся в подбородок, отшвырнул его к стене дома, и вниз он сполз уже без сознания.

Второй грабитель шарахнулся в сторону, но невесть

откуда появившийся высокий парень в кожаной куртке точно рассчитанным движением захватил его руку и буквально воткнул растерянного громилу головой в мостовую. Кряжистый, негромко ругнувшись, выхватил нож.

Не обращая внимания на зловеще блеснувший клинок, парень неторопливо приблизился к нему и сказал:

– Вот и встретились, Валет. Долго я тебя искал…

– Ты!?

– Удивлен? Еще бы… Ты думал, что похоронил меня. Ошибочка у тебя вышла, Валет.

– Но… к-как? Ты ведь мертв! Не верю! Я сам видел!

Голос кряжистого дрожал.

– Плохо смотрел, Валет. А теперь ты ответишь за все…

Договорить парень не успел. Валет неожиданно пригнулся и с яростным хриплым криком, больше похожим на звериный рык, кинулся на парня, целясь ножом в живот.

И наткнулся на вихрь ударов.

Их точность и мощь ошеломили бандита. Звякнул о камни мостовой нож, который не смогла удержать сломанная рука Валета, резкая боль пронзила сердце – страшный по силе удар ногой пришелся ему в грудь. И это было последнее, что успел ощутить в своей жизни бандит. Когда грузное тело Валета рухнуло на мостовую, и из горла хлынула кровь, он уже был мертв.

Парень в кожаной куртке не спеша поднял воротник, задернул «молнию» и, мельком посмотрев на недвижимые тела подручных Валета, скрылся в чернильной тьме проходного двора.

Безмолвная женщина, словно в трансе наблюдавшая за схваткой, снова заплакала и принялась тормошить мужа, все еще не оправившегося от удара. Где-то над ее головой заскрипели створки открывающегося окна, послышались взволнованные голоса, и вскоре вдалеке замелькали огни милицейской патрульной машины.

Красный свет фонаря наполнял небольшую каморку таинственными полутенями. У стола сидел Костя и печатал фотографии. Слегка высунув язык от чрезмерного усердия, он терпеливо и осторожно окунал в кюветы листы фотобумаги. Белое глянцевое поле покрывалось сначала беспорядочно разбросанными пятнами, полосами, затем постепенно появлялись фигуры и лица. Весь процесс проявления для Кости был тайной, удивительной, непостижимой, и от этого сладостно-приятной. Вот и сейчас он пытался представить, какая картинка образуется из пока еще неясных, размытых очертаний, испещривших фотобумагу.

Подцепив пинцетом бумажный прямоугольник, Костя с радостным удовлетворением вздохнул – получилось! На него смотрели добрые мамины глаза; она уютно примостилась у папиного плеча, а отец широко улыбался и подмигивал.

Почему-то вспомнился тот вечер…

Проснулся Костя от голосов: радостного, звенящего весенними ручейками маминого и мужского, раскатистого, чуть хрипловатого:

– Ну, где он там? Показывай!

– Витенька, обожди до утра. Уснул, спит Костик…

Костю словно ветром сдуло с кровати. Он выскочил из спальни и застыл в дверях.