Чтение онлайн

Огонь в камине почти догорел, я смутно помнил, что слышал, как некоторое время тому назад ушел из конторы Джосая.

— Я совершенно не считаю неподобающим, — сказал я, снова наполняя бокалы, — дать вам совет, поскольку обстоятельства совершенно исключительные. Но единственная линия поведения, которая здесь напрашивается, весьма радикальна: поместить вашего дядю в дом для умалишенных; и, разумеется, в отношении вас риск здесь очень велик, так как, если эта попытка не увенчается успехом, он может отомстить вам, лишив вас наследства. Как вы полагаете, смогут ли двое ваших коллег — как вероятный наследник, сами вы не имеете права принимать в этом участие — вынести соответствующее заключение и подписать свидетельство?

— Я вовсе не уверен, что смогут, — ответил Магнус. —

Мы не можем доказать, что он собирается использовать доспехи с какой-либо зловещей целью; он способен вполне правдоподобно объяснить, что ведет научное исследование возможных воздействий молнии. Теперь по поводу его требования, чтобы никто не входил в его владения в течение трех дней после того, как он (предположительно) перестанет открывать дверь: что же, если он действительно сделает это письменным условием, я и правда должен буду либо подчиниться ему, либо потерять поместье?

— Если бы он принес такое предварительное условие ко мне, — ответил я, подумав над этим некоторое время, — я отказался бы вписать его в завещание, потому что оно противоречиво. Завещание не имеет силы, пока не сочтено действенным; оно не может быть сочтено действенным, если не доказано, что завещатель умер; вы не можете знать, умер он или нет, пока не войдете на галерею, а он желает запретить вам сделать это; но, если вы полагаете, что он болен или умирает, ваш моральный долг — что несомненно признает закон — прийти к нему на помощь. Однако здесь вы стоите перед риском, что, нарушив запрет и войдя к нему, обнаружите, что он не умер, Тогда он, конечно, вполне может выполнить свою угрозу и лишить вас наследства. На самом деле… если бы, предположим, Дрейтон явился ко мне и сказал, что беспокоится о вашем дядюшке, было бы лучше, если бы это я вошел к нему без разрешения. Самое худшее, что могло бы произойти, — он отказался бы от моих услуг (если предположить, что он был бы еще жив); ну, а если бы он был мертв, это помогло бы избежать осложнений…

Уже когда я делал это свое предложение, мне пришло в голову, что я веду себя довольно безрассудно, но Магнус так горячо благодарил меня, что казалось, будет поистине неблагородно взять свои слова обратно. Затем мы на некоторое время оставили эту тему и вышли в холодную вечернюю тьму, чтобы пройти несколько сотен ярдов до моего дома.

Я успел отвыкнуть от общества, но в тот вечер Магнус сумел вытащить меня из моей скорлупы: я вдруг обнаружил, что рассказываю ему о Фиби и Артуре, чего не делал уже несколько лет, и о великом помрачении духа, овладевшем мной после их гибели. Я рассказал ему и о странной утрате способности творить, поразившей меня после того, как я написал «Раксфорд-Холл в лунном свете», и о том, что, пытаясь преодолеть этот барьер — или проклятье, как я порой думал об этом, — я сначала отказался от масел, потом от акварели, и в конце концов ограничился карандашом и углем, будто отказ от любых, кроме самых простых приемов, мог каким-то образом вырвать меня из-под его власти.

— Я уверен, вы избрали правильный путь, — сказал Магнус. — По правде говоря, мне в голову тоже приходили подобные мысли по поводу моей собственной профессии. Сколько бы мы ни толковали о прогрессе, я не вижу, чтобы медицина очень далеко продвинулась со времен Галена. Мы можем делать прививки от оспы, можем за тридцать секунд ампутировать гангренозную конечность; однако, когда дело касается множества разных болезней, мы экипированы не лучше деревенской знахарки с чуланом, набитым снадобьями. И мы — то есть, прямо говоря, большая часть моих коллег — решительно и даже, кажется, с презрением отвергаем любые методы лечения, какими бы успешными они ни были, если не можем найти им материальное объяснение.

Возьмите, например, месмеризм: сколько было крику, сколько восторгов — просто повальное увлечение двадцать лет назад; а теперь многие профессионалы отвергают его с порога, как нечто не более научное, чем стуки духов на спиритических сеансах. А ведь месмеризм дает неизмеримое облегчение приступов боли и, вполне возможно, при лечении хронических заболеваний, в частности — сердечной

болезни. Мне удавалось добиться замечательных результатов у некоторых моих пациентов, и тем не менее я не решился бы описать их в печати: меня и без того многие считают шарлатаном.

Мы отнесли кофе и бренди в мой кабинет — Магнус, как и я сам, не курил — и уселись в креслах перед камином. Две свечи горели на каминной полке; комната позади нас оставалась во тьме.

Я спросил Магнуса: как месмеризм может помочь в лечении болезней?

— Следует помнить, — ответил он, — что наш мозг влияет на деятельность нашего сердца независимо от того, осознаем мы это влияние или нет. Если, например, вами овладевают страшные мысли, ваш пульс учащается, дыхание становится менее глубоким и убыстряется. Мы привыкли думать о таких реакциях, как о непроизвольных, но здесь причина и следствие могут меняться местами: вы можете придумать страшную сцену, для того чтобы пульс стал более частым. Индийские факиры распространили этот контроль — мы можем так назвать это явление — гораздо дальше, так, что все телесные процессы, которые мы можем считать автономными, могут управляться сознанием: не только работа сердца и легких, но пищеварение, чувственные восприятия, температура тела и так далее. Так, индуистский монах может пройти невредимым по слою докрасна раскаленных углей или привести себя в состояние, подобное зимней спячке, оставаться похороненным заживо в течение многих часов, а то и дней, тогда как вы или я задохнулись бы уже через несколько минут.

Следует также помнить, что месмеризированному объекту можно приказать не чувствовать боль, и он не будет ее чувствовать: так часто делают на сцене, и это может быть столь же эффективно при хирургических операциях. Теперь вам уже не покажется пустой фантазией, не так ли, что если, например, я внушу пациенту, что, когда он проснется после транса, кровь его будет струиться по сосудам более свободно, может последовать улучшение? По правде говоря, я не вижу причин, почему, следуя тому же принципу, нельзя приказать злокачественной опухоли уменьшиться, как это спонтанно происходит время от времени.

— Но если это правда, — воскликнул я, — и вы говорите, что добились замечательных результатов у ваших пациентов, вы же сделали великое открытие. Почему же оно не принято всеми?

— Ну, прежде всего это не мое открытие. Об этом говорил Эллиотсон [17] тридцать лет тому назад, но он превратил демонстрации своих опытов в цирк и был вынужден покинуть свой пост. Во-вторых, и это главное, потому что мы не знаем, как именно мозг влияет на тело; мы можем говорить об электробиологическом влиянии или об идеомоторном воздействии, но эти определения всего лишь ярлыки, налепленные на тайну. Я вижу улучшение, мои пациенты чувствуют пользу такого лечения, но для скептика это всего лишь самопроизвольное исцеление, а я не могу доказать, что это не так. До тех пор, пока физический механизм воздействия не будет открыт, анатомирован и расчленен, этот метод не будет принят профессиональными медиками.

— Но разве пациенты скептиков не бросят их, чтобы перейти к вам?

— Позвольте мне, в свою очередь, задать вам вопрос: если бы вы сегодня утром почувствовали себя не очень хороню и месмерист предложил бы вам свои услуги, вы бы согласились их принять?

— Ну… Нет…

— Вот именно! Вы бы прогнали его как шарлатана.

— Однако теперь, когда я узнал…

— Вы узнали лишь потому, что познакомились со мной; если бы вам пришлось спрашивать совета у вашего врача, он скорее всего заверил бы вас, что это все было дискредитировано много лет тому назад. Кроме того, имеется масса случаев, когда должны быть применены именно ортодоксальные методы лечения: опасно советовать человеку, чтобы он приказал воспаленному аппендиксу не лопнуть, вместо того чтобы тотчас же удалить больной орган.