Сдвиг
Шрифт:
Мельхиор никогда в жизни не волновался так, как сейчас.
— Если вы, мистер Джанкана, решите для меня проблему с бомбой, я решу для вас проблему с Кеннеди. Окончательно.
Через два часа он позвонил Сонг из аэропорта Чикаго. К телефону подошел Ивелич и, прежде чем Мельхиор успел что-то сказать, сообщил о том, что произошло в нью-йоркской квартире Пегги Хичкок. История показалась Мельхиору такой же непонятной, как смазанная картинка на телеэкране в дождливый день, но он слишком устал, чтобы вникать в детали. Джанкана отнял у него последние силы, и от напряжения его все еще била нервная дрожь.
— Да уж, Павел, что за люди у тебя в подчинении!
В наступившей паузе послышались приглушенные голоса, и к телефону подошла Сонг.
— Эта линия чистая? — спросил Мельхиор.
— Мы проверяем ее каждый месяц.
— Сегодня девятнадцатое. Если за тобой следят, у Конторы было почти три недели, чтобы поставить прослушку. Эта чертова линия чистая?
— Успокойся, Мельхиор. С какой стати Конторе за мной следить?
— Да потому что она следит за мной! Господи, неужели это надо объяснять?
— Мельхиор…
— Молчи и слушай! События сейчас будут развиваться либо очень быстро, либо вообще никак. Наш друг из «Города ветров» утверждает, что ты знаешь Джека Руби.
Повисла пауза, в которой явственно ощущалось недовольство Сонг.
— Сонг! — Мельхиор едва сдерживался, чтобы не сорваться на крик. — Ты знаешь Джека Руби? Ночной клуб «Карусель»? В Далласе, штат Техас, черт тебя побери!
— Я не знакома с ним лично, — холодно ответила Сонг. — Танцовщицы попадают в «Карусель» через Гильдию артистов варьете — профсоюз стриптизерш, который контролируется из Чикаго, если ты понимаешь, о чем я. Однажды я предоставила нашему общему другу красивую блондинку для частного выступления. Каким-то образом об этом стало известно Джеку Руби, и он решил, что я поставляю девушек во все стрип-клубы отсюда до Вегаса.
— Да, похоже, его мечта сбудется. Я хочу, чтобы ты ему позвонила и сказала, что посылаешь в Даллас Нэнси. Твой пилот — это Чул-му, верно?
— Да…
— Доставь ее на своем самолете. Он нам может понадобиться потом. Только вы трое, и все. К северу от Далласа есть небольшой аэродром под названием Аддисон. Приземлитесь там, а не на Лав-Филд.
— Потом — это после чего? И почему не на Лав-Филд?
— Господи Боже, Сонг, ты спятила? На Лав-Филд сядет борт номер один с президентом! Там все будет кишеть агентами Секретной службы.
— Мельхиор, что, черт возьми, ты задумал?
— Скоро узнаешь. А теперь перебирайся в Даллас. Только ты, Чул-му, Нэнси и самолет! Это ясно?
— Я не могу закрыть заведение на пару дней ради того, чтобы сопроводить…
Мельхиор в ярости грохнул трубкой о стенку кабины.
— Ты меня что — плохо слышишь? Если все получится, ты закроешься навсегда! А теперь позвони Руби и скажи ему, что посылаешь Нэнси. И, ради Бога, вылетай!
В трубке так долго молчали, что Мельхиор уже начал сомневаться, не разбил ли он ее. Наконец послышался голос Сонг:
— Боже милостивый, Мельхиор! — Ее голос срывался. Но в нем был не страх, а трепет. — За тобой будет охотиться целая армия! Ты будешь в бегах всю свою жизнь!
— Я уже в бегах! Но когда это кончится, они не будут знать, за кем охотиться.
Сонг слышала в трубке, как объявили посадку на рейс в Даллас.
— Послушай, Сонг. Верь мне! Это была твоя идея, ты помнишь? Идея была твоей! Так верь в нее! И в меня! А теперь передай трубку Павлу.
— Я все слышал.
— Я и не сомневался! Мне нужно, чтобы ты отправил пару телеграмм. Одну на Кубу, вторую в Даллас.
— Хм… — Короткая пауза. — Кому вторую?
Голос Ивелича звучал бесстрастно. Ни эмоций, ни любопытства. Мельхиор вспомнил его вчерашние слова на вокзале, перед тем как тот застрелил своего сотрудника и вынудил
— Пошли ее Алику. Алику Хиделлу.
— И что мне ему сообщ…
— …что время пришло. Время сделать то, к чему вы готовили его в России.
Вашингтон, округ Колумбия
19 ноября 1963 года
В доме на Ньюпорт-плейс Сонг и Ивелич сидели у нее в кабинете, и время от времени их беседа прерывалась приглушенными ударами бича, которые раздавались на втором этаже. Там Чул-му помогал одной девушке обслужить известного лоббиста табачной промышленности. Лоббист только что ознакомился с проектом доклада главного врача государственной службы здравоохранения США о влиянии курения на здоровье и считал, что заслуживал личного наказания за грехи профессии.
— Подозрение о существовании «крота» появилось в разведывательном сообществе Америки сразу после взрыва Сталиным первой бомбы, — рассказывала Сонг Ивеличу. — Стало совершенно очевидно, что в шпионских играх русские намного обогнали Штаты. Американцам недоставало опыта. Но у них было полно долларов и желания испробовать все мыслимые и немыслимые возможности. Джо Шайдер был тогда ура-патриотом и учился в докторантуре, уже имея ученые степени в психиатрии и химии. Он разработал идею: прочесать приюты и найти там смышленых ребят, которых бы, воспитав, Контора превратила в секретных агентов, внедрила на место и задействовала в случае необходимости. Реализация плана столкнулась с большими трудностями, главным же было то, что самый перспективный мальчик — Каспар — оказался не сиротой. Мать сдавала его в приют с понедельника по пятницу, а на выходные забирала домой. Не всегда, но часто. Шайдера это не смутило. Он уговорил Фрэнка Уиздома взять над мальчиком шефство — отец Каспара умер еще до его рождения, — и хотя Каспара воспитывали мать и пара сменивших друг друга отчимов, Умник и другие сотрудники ЦРУ часто общались с ним. Они помогли ему выработать двойственность личности. На людях он открыто придерживался социалистических убеждений и раздавал экземпляры «Манифеста Коммунистической партии» и «Капитала», но в другой своей жизни готовился стать двойным агентом в КГБ. Он вступил в добровольное общество содействия ВВС «Гражданский авиапатруль», в семнадцать лет бросил школу и поступил в морскую пехоту. Однако, как ты сам убедился в России, раздвоение личности оказалось для его психики слишком большим испытанием, с которым он не смог справиться. Каспар так и не понял, любит ли он Америку или ненавидит, трудится ли ради торжества пролетариата во всем мире или вскрывает лицемерие коммунистического рая. Единственное, в чем он всегда был тверд, — это в преданности. Но не Конторе, Умнику или Шайдеру. Он всегда был исключительно предан лишь Мельхиору. Не могу поверить, что он может его убить.
Павел Ивелич внимательно слушал рассказ Сонг, изредка улыбаясь, когда крики табачного лоббиста раздавались особенно громко. Он никогда не понимал мазохистов. В мире было так много людей, пытавшихся причинить боль другим, — зачем же за это платить отдельно? Он предпочитал быть среди тех, у кого в руках кнут.
— А так ли это плохо, если он все же решится? — посмотрел он на Сонг со значением.
Глаза Сонг сузились еще больше.
— Ты считаешь, мы сможем проделать все сами?
— Я считаю, что нерешительность Мельхиора может дорого нам обойтись. Его преданность Конторе — в основном из-за денег, но его преданность Умнику, как и Каспара в отношении его, личная и очень существенная.