Сделка
Шрифт:
— Я подумаю об этом, — медленно проговорил Дарис. — Но пока не вижу в этом смысла. Не бойся сказанного отцом: ты со мной в безопасности.
— Вот только я продолжаю сидеть в клетке! — отчаянно ответила Илиана. — Ты освободил меня потому, что меня заперли как животное, ты сам сказал. Затем ты привязал меня к крюку у воды. Сейчас ты отказываешь мне в свободе воли. Хочешь сказать, ты за животное меня не держишь?
Келлфер усмехнулся: девушка за словом в карман не лезла. Как и тогда, когда он сам указал ей, что у нее нет выбора. Он все-таки встретился с ней глазами, и мир сузился до этих пылающих страданием и
Промолчать было по-настоящему тяжело. «Я поговорю с ней позже и все объясню, — снова сказал себе Келлфер с нарастающим чувством тревоги. — И мы вместе придумаем, как заставить Дариса ее отпустить. У нас должно получиться. Даже с таким упрямцем, как мой сын».
Да, Дарис был его сыном. Если бы не это, можно было бы не танцевать вокруг, просчитывая его реакции на давление, а просто убить его — и Илиана была бы свободна. Она бросилась бы к Келлферу и благодарила его в этой забавной манере жителей Пурпурных земель: пригибаясь к земле, с вытянутыми руками, со слезами на глазах. Он поднял бы ее и обнял. Осушил бы слезы.
Эти фантазии нужно было прекращать немедленно! Сейчас же!
И тут Келлфера как ледяным дождем окатило. Дикая мысль пришла ему в голову: а если Илиана, как-то пробившись сквозь защитный артефакт Даора, проделала с ним то же, что с его сыном?! Она же в отчаянии, и снова могла не заметить. Что если и он, как раньше Дарис, постепенно, сам того не замечая, становится идиотом, мечтающим сползти к ее ногам?! Что, если еще несколько дней — и тоже будет пожирать ее глазами, забыв логику и самого себя?!
Разве он когда-нибудь хотел кого-то защитить так, чтобы размышлять, пусть и гипотетически, об убийстве сына?!
Это стоило проверить немедленно.
Наверно, что-то отразилось на его лице, и Илиана отшатнулась, быстро заморгала и отвернулась. Дарис, сощурившись, наблюдал за ней.
— Нет, — наконец, сказал он. — Не сейчас. Не бойся, я не буду приказывать тебе.
— Поклянись, — неожиданно ответила Илиана. — Тогда поверю.
И снова Дарис не поддался:
— Придется поверить так. Со временем ты увидишь, что я не вру.
— Дарис, я понимаю, что ты занят вашими отношениями, но они никуда не убегут, а нам нужно в город, — вмешался Келлфер, унимая пожар в груди. — Как можно скорее.
— Зачем? — повернулся к нему сын.
— Я расскажу тебе по дороге. Илиана, ты же хорошо себя чувствуешь?
Девушка с энтузиазмом закивала. Кажется, в ее глазах загорелась надежда. Может быть, она даже решила, что Келлфер хочет переубедить сына, оставшись с ним один на один. Келлфер прогнал мысль о том, как она расстроится, когда поймет, что он и не собирался говорить с Дарисом о клятве, и сосредоточился на идее проверки своей теории. «Пока я еще могу размышлять, — сказал он себе. — Все остальное подождет».
— Я пока приготовлю турнепс и сварю шоколадный напиток, — просияла обрадованная девушка. — Постираю. За меня не беспокойтесь!
— Ты предлагаешь оставить Илиану одну? — настороженно спросил Дарис.
— Я не могу оставить тебя с ней, — отрезал Келлфер. — Сначала я должен удостовериться, что все сработало.
— Сработало.
— Вот и дай мне убедиться
— Я буду в порядке! — бодро подтвердила Илиана.
Дарис неохотно встал.
14.
Я впервые за месяц осталась одна. Ни рабов, ни пар-оольцев, ни этих ужасных божеств, ни Дариса, взгляд которого я ловила на себе во время готовки и уборки, и расчесывания волос, и просыпаясь среди ночи, и даже когда уходила к реке вымыть посуду или умыться. Никого.
Мне не верилось. Честно говоря, если бы я могла убежать сейчас, рассчитывая только на себя — не задумываясь рванула бы в сторону порта. Но у меня не было денег, и среди черных как сажа пар-оольцев я выделялась как лунь. Никто не укрыл бы меня даже на время. Некоторое время я пыталась прикинуть, насколько реально схорониться среди товара на каком-нибудь корабле, но плыть до Пурпурных земель было никак не меньше четырех дней, и за это время пришлось бы выходить не единожды. Оставив эту мысль, я тряхнула головой. Глупо было рассчитывать на сказочное везение, которого у меня никогда не было.
Стараясь не шуметь, я мышкой пробежалась по коридорам, тщательно запоминая дорогу, пока не добралась до одного из выходов на поверхность. Я даже мельком выглянула наружу — аккуратно, не высовываясь. Сквозь наполовину завешенную травой земляную арку, с той стороны наверняка напоминавшую нору, я наконец-то увидела кусочек солнца. Мне так хотелось почувствовать солнечное тепло, что я легла на спину, ловя лицом гревший землю луч, и зажмурилась от неожиданной радости. По щекам предательски поползли слезы, они скатывались в уши и щекотали их. Я прислушивалась, уверенная, что смогу, если что, быстро унестись обратно, под защиту иллюзорных тоннелей, но никакого шума снаружи не раздавалось.
Я понимала, что мужчины ушли другим путем. Граница иллюзии, которую мне показал Келлфер, осталась далеко позади, а об этих коридорах они вообще могли не знать. Эта мысль была захватывающей: они, наконец, не знали, где я. Они и не найдут меня, если я не вернусь. Даже связанная клятвой, сейчас я принадлежала только самой себе — и сама решала, что мне делать дальше. Этот кусочек контроля над своей жизнью освежил меня, и лучиком света пробился сквозь безнадежность моего положения. «Запомни, — сказала я себе строго. — Даже сейчас у тебя есть выбор, и это даже не выбор лягушки во рту цапли. Например, ты можешь выживать самостоятельно. Или выйти и сдаться пар-оольцам. Или выйти и попытаться сбежать, добраться до моря и пуститься вплавь, надеясь, что тебя подберет корабль, на котором никто не будет знать, что тебя судили».
Если бы Дарис увидел меня здесь, он бы разозлился. Я признавала, что моя маленькая, но такая важная для меня вылазка, была откровенно опасной. И все же это точно стоило того: вот этот момент понимания, что я не в каменной трубе, а на перекрестке, и что именно я решаю, что мне делать. Я никому не позволила бы забрать это у меня.
Мне хотелось бросить ему вызов, но еще больше — доказать себе, что я могу не опираться на мужчин как на костыли. Они ушли — а я осталась, и я жива и без них, последнее время заменявших мне весь мир.