Сделка
Шрифт:
Он словно потерял дар речи.
— Идиот! — прорвало его. — Идиот!
— Да, я — идиот, но все-таки ответь!
— Отвечаю.
— Уж пожалуйста. Подумай и ответь.
— Да, я сделал непоправимую ошибку.
— И в чем же ее суть?
— Большую ошибку…
— Ну в чем же она состоит?
— Я поставил не на ту лошадь!
Он рассмеялся, блеснув желтыми зубами. Затем посерьезнел.
— Но сейчас, — сказал он, — у меня есть система!
Он вытащил из кармана смятый листок для писем, украденный со стола в приемной отеля. Листок покрывала вязь мелких
За систему мы пропустили еще по рюмке.
Покидая стены бара, дядя Джо и я были кровными братьями. В госпиталь мы вошли потеплевшие от алкоголя и общения друг с другом. Он мне понравился даже больше, чем Арнольд Тейтельбаум.
В палату отца мы прокрались на цыпочках, тот спал. Его дыхание стало просто ужасным, он будто вдувал в себя воздух через бак с водой. Я подумал, а может, мне и удастся избежать разговора о перелете в Анатолию.
Мама сидела у изголовья. Джо подошел к отцу и уставился на всполохи рекламы. Мы ждали, когда старик проснется.
Я вспомнил, что мне надо позвонить доктору Ллойду. Он был рад услышать меня, а я — его. Будто звоню домой, мелькнуло у меня в голове.
— Ну как дела? — осведомился он.
— Странно, но я хочу вернуться в больницу.
Мы рассмеялись, и он поинтересовался состоянием отца. Я поведал ему про тяжелое дыхание.
— Сидеть он может?
— Не знаю.
— А он?
— Нет.
— Тогда я продлеваю вам увольнение, — сказал он.
На пути в палату я столкнулся с отцом Дрэдди. И не могу сказать, что его успокоительные слова были фальшью.
— Видел вашего батюшку с час назад, — произнес он. — Дело худо. Извините. Но, по-моему, он готов к неминуемому.
— Он всегда был готов.
Мы присели на стулья около комнаты сестер. Они не возражали.
Затем последовал звонок, мол, отец проснулся и нуждается в посудине. Сестра ушла. Немного спустя я последовал за ней.
Когда сестра выходила из палаты с горшком, прикрытым полотенцем, я спросил ее:
— Как он?
— Все так же, — ответила она.
Но по мне, ему стало хуже. Легкие еле качали воздух. Мама слабо улыбнулась мне. Она тоже заметила ухудшение. Сипение и бульканье, вырывающееся из его нутра, заполняло комнату.
Мы сидели молча. Обсуждать было нечего.
Около семи вечера отец проснулся и повел глазами по комнате. Остановился на мне. Я похолодел от страха.
— Эвангеле! — прохрипел он. — Эвангеле!
Я подошел к нему и взял его руку. Рука ощутимо похолодела. Лоб его пылал.
Его глаза, не отрываясь, смотрели на меня.
— Джо принес виноград. — Я махнул Джо рукой.
Старик просиял, увидев гроздья. Джо вытащил одну и протянул отцу. Я оторвал виноградинку и положил ему в открывшийся рот. Его зубы покоились на дне бокала, стоящего рядом на тумбочке. Жевал он старательно, одними деснами. Съев первую, он кивком
Затем он жестом приказал матери уйти. Мать ушла. Джо вернулся к окну, отец не видел его.
— Эвангеле.
— Да, отец. — «Вот оно!» — подумал я.
— Что случилось?
— Не выходит, па.
— Что случилось?
— Ничего.
— Ты ходил в банк?
— Нет, па.
— Ничего. Ничего?
— Надо подождать, пока ты окрепнешь.
— Я уже не окрепну, Эвангеле.
— Чуть-чуть окрепнешь, сейчас ехать тебе нельзя.
— Это мой последний шанс, Эвангеле.
— Брось, па, еще поживем.
— Не надо ждать, Эвангеле.
— У тебя жар, па!
— Плевать я хотел! Делай то, о чем договорились. Иди в банк, Эвангеле и…
Он задохнулся и откинулся назад. Воздух с шумом свистел через горло.
— Лучше подождать, отец.
Он смотрел на меня. Долго-долго.
— Ты — лжец, Эвангеле, — произнес он и закрыл глаза. Затем попробовал перевернуться на бок, чтобы не видеть меня, но сил не хватило. Он дышал уже через широко открытый рот и молча вперил глаза в потолок — я читал его мысли: «Сын ничего не собирается делать!» Затем он повернулся ко мне и с горечью и презрением еще раз сказал: — Ты — лжец!
Оглядев меня, он закрыл глаза и, кажется, задремал. Я благодарил его болезнь.
Ночью у отца был понос. Мама уже ушла ночевать к Майклу, а Джо спал в качалке на остекленном балконе. В комнате был только я. Сначала — запах, его узнаешь сразу. Я вызвал сестру, и она сделала, что ей положено, повернув отца сначала налево, потом направо, заменила простыню и обмыла отца. Старик уже не приходил в ясное сознание.
Виноград, подумал я, ничуть не сожалея.
Я подошел к нему, чтобы посмотреть, как он, но его цепко держала кома. Он смотрел на меня, но не узнавал.
Еще день, ночь и еще день он дышал через слизь, наполнявшую его легкие. Доктор Битти заметил про сердце старика, что оно еще может качать кровь несмотря на огромное количество слизи в легких. Я оценил его фразу по достоинству.
Перед закатом солнца, на второй день комы, в палату заглянул отец Дрэдди. Он с одного взгляда понял состояние больного.
— Да-а, — протянул он. — Мне ничего не остается, как уйти!
— Отец! — обратился я к священнику. — Мне интересно, как вы оцениваете свою деятельность в таком случае?
— Я не должен и вы не должны оценивать, — сказал он. — Оценка происходит позже — на том свете.
— Отец! — сказал я. — Ответьте правду: неужели вы верите в потусторонний мир?
— Если не верить в это, то во что верить вообще? Нет ни объяснений, ни причин, ничего, что обнадежило бы нас. Я был бы потерян в мире.
— Я уже.
— Ну, у вас есть время. Никогда не поздно.
— Не люблю лгать. Хотя свою долю лжи уже сказал.
— Все мы — грешники, — сказал он. — Но как же нам жить, если мы начнем обвинять и презирать за содеянное. Мы не можем нести груз такой скорби через всю жизнь. Поэтому Иисус Христос и Его Церковь говорят о спасении.