Чтение онлайн

Олимпия Валериановна. А во сколько лет вы вышли первый раз замуж?

Юлия Александровна. Я была замужем один-единственный раз!

Олимпия Валериановна. Вы вышли замуж в двадцать два года. А им сейчас сколько?

Юлия Александровна. Не сравнивайте нас с ними. В двадцать лет я уже была абсолютно самостоятельной личностью, я аккомпанировала лучшим солистам. К тому же я жестоко поплатилась за свою поспешность. Я не хочу, чтобы то же самое случилось с моим единственным сыном.

Олимпия Валериановна. От ошибок, голубушка, мы с вами их все равно, увы, не убережем. Даже если будем очень стараться. К прискорбию, они все равно совершат положенные им

ошибки — одну за другой. Точно так же, как мы. В двадцать лет я была уже вдовой — мой первый муж погиб в Гражданскую войну. Он был художник и подавал блестящие надежды. Вслед за этим я выходила замуж еще несколько раз. Но каждый раз мои мужья погибали в войнах. Кто — где. В Гражданской. На Халхин-Голе. В Финской. В Отечественной. Увы. Почему-то все они лезли под пули. Или это мне нравились только такие? Я была замужем официально только три раза, и еще несколько раз неофициально. В четвертый раз мой брак отказались фиксировать — сказали, что не положено. Вы не пугайтесь, это вовсе не так страшно, как кажется. Просто есть женщины, которые эти вещи делают тайно, я же предпочитала зарегистрировать в ЗАГСе каждую свою связь. И поверьте, голубушка, всякий раз я ждала чего-то необыкновенного. Но мне попадались такие странные люди. Последний мой муж оказался и вовсе, извините, гомосексуалистом.

Юлия Александровна. О боже!

Олимпия Валериановна. Да, да. Вы знаете, я сама дожила до сорока шести лет — а тогда мне было именно столько — и не знала, ха-ха, что гомосексуалисты могут быть совсем обыкновенными мужчинами и встречаться с женщинами, как все остальные. Но увы, это было именно так. Он был обыкновенным мужчиной, только как-то чересчур трепетно относился к мужской дружбе, и за ним постоянно следовал повсюду его молодой друг. Так вот однажды я вошла в комнату, когда меня не ждали… До сих пор, голубушка, не могу забыть той чудовищной картины, которая предстала моим глазам! Разумеется, мы сразу разошлись, хотя, можете себе представить, он обливался слезами, целовал мне руки и уверял, что любит только меня. Тогда же он мне признался, что с ним это произошло во время войны, в армии, когда долго не было женщин. Другие — как бы это сказать… извиняюсь — вступали в связь с лошадьми.

Юлия Александровна. Боже мой!

Олимпия Валериановна. Да. Кончил он свою жизнь очень печально. После меня он женился еще раз, по-видимому, очень хотел избавиться от своего недуга, но та женщина тоже как-то обнаружила его тайну и, по-видимому, заявила на него, хотя мне рассказывала, что его забрали, когда он в общественном туалете с определенными целями приставал к мальчику. Ему дали большой срок, и я навещала его в тюрьме, когда дело доходит до беды, мы, женщины, часто забываем старые обиды, ведь так? В тюрьме он находился у начальства на хорошем счету, работал библиотекарем. Он был очень образованным человеком — у него было университетское образование, казалось, он примирился со своей судьбой, но, на беду, попал под очередную амнистию. Когда у него было все собрано и он шел в приемный покой, или как это у них называется — в общем, отметиться об уходе на волю у начальства, — ему сообщили, что произошла ошибка и что под амнистию он не попал, он тут же рухнул замертво, а когда очнулся, то уже ничего не понимал, сюсюкал, лепетал и хныкал, как маленький, — «я больсе не буду, позалуста, я больсе не буду»: произошел, как говорили в старину, удар. Он там и умер, в тюремной больнице, я до последнего дня навещала его. Вот каких странных, несчастных людей мне приходилось встречать в жизни.

Юлия Александровна. Вы рассказываете просто чудовищные вещи! Я прожила совершенно другую жизнь и, слава богу, не встречалась с подобными мерзостями!

Олимпия Валериановна. Вот, вот. Я нарочно рассказала вам это, голубушка, чтобы вы не думали, что у всех на земле жизнь уже складывается так хорошо и правильно, как в хрестоматии

для четвертого класса и как нам всем, разумеется, хочется. Войны, увы, оставляют в душах людей надолго свои, извиняюсь, зловонные следы. Все-таки я считаю, что наших детей надо оставить в покое — пусть они сами совершат ошибки, которые они должны совершить. Право же, не стоит так волноваться, голубушка, все как-нибудь образуется, вот увидите.

Юлия Александровна. Да тут сговор!

Олимпия Валериановна. Что вы сказали, голубушка?

Юлия Александровна. Теперь я все поняла! Это просто ловушка для моего сына! Я думала найти в вас союзницу, а вы, оказывается, главная виновница всего происходящего! Вы что же, действительно считаете, что запираться в комнатах с молодыми людьми с таких лет — самый верный способ для вашей Дины заполучить себе мужа? Таким-то способом вы учите ее ловить в институте себе мужа получше, пока не поздно!

Олимпия Валериановна. Вы нехорошо говорите, голубушка. Ах, как вы нехорошо говорите!

Юлия Александровна. Да, да! Теперь я убедилась, что именно вы потворствуете распущенности этой девицы! Вы смотрите на ее легкомыслие сквозь пальцы! И вы, и она — безнравственные женщины! Но с нами вы просчитались! Я не позволю своему сыну жениться на ней! Я костьми лягу, но не допущу этого! У моего сына большое будущее! Он два года был Сталинским, то есть Ленинским стипендиатом! Он и сейчас повышенный стипендиат! Он уже на первом курсе награжден грамотой ЦК ВЛКСМ за научную работу! Он — лучший студент в институте! Он — гордость института! Ему прочат аспирантуру! И большую научную карьеру! И я не позволю вашему фамильному легкомыслию растоптать большое будущее моего сына! Яблочко от яблони недалеко падает! Я немедленно еду в деканат! Если я только узнаю… Если я только узнаю, что и мой сын вместе с вашей распущенной девкой «манкирует» занятиями, как вы изволите изящно выражаться, если он только мотает, то есть пропускает с ней лекции… Больше мне в вами не о чем говорить! Я сожалею, что к вам пришла и потеряла впустую столько времени! Прощайте! (Выходит.)

Олимпия Валериановна(кричит ей вслед). Прощайте, голубушка! Когда будете открывать дверь, потяните крючок на себя. И помните, в конце коридора — три высоких ступени. (Ставит пластинку Вертинского «Я усталый старый клоун» и садится в кресло. Закуривает.)

Картина седьмая

Комната комитета комсомола института. Здесь все как обычно: красная скатерть, пыльные свитки бумаг на шкафу, папки и кубки за стеклами, знамя в углу, вымпелы, грамоты и стенгазеты на стенах.

Идет заседание комитета комсомола. Присутствуют 7–11 студентов и студенток, председательствует секретарь комитета — очень молодой комсомолец О к т я б р ь.

Октябрь. На повестке дня комитета комсомола института следующий вопрос: личные дела комсомольцев. С личными делами вы все предварительно ознакомлены, ваше предварительное мнение мне известно. Теперь послушаем провинившихся. Первое личное дело — студента четвертого курса факультета автоматики Анатолия Плотникова. Плотникова вызвали?

Майорова. Он давно здесь.

Октябрь. Пусть войдет.

Майорова(в дверь). Плотников, заходите!

Входит П л о т н и к о в.

Октябрь. Комсомолец Плотников, ты написал стихи, которыми открывается стенгазета, посвященная ленинским дням?

Плотников. Ну, я.

Октябрь. Прочти первые две строчки третьего четверостишия, помнишь?