Саван из Овчины. Том 1

От автора: Исторические брустверы романа

Правда Кавказской войны страшнее и глубже любого вымысла. Эта книга выросла из бережного поклонения гению Михаила Юрьевича Лермонтова, а в основе ее событий, ситуаций и судеб лежат подлинные архивные свидетельства, письма и мемуары ветеранов Кавказского корпуса. Ниже представлены люди, чьи реальные жизни, окопный опыт и идеология стали прообразами моих героев. Эту справку можно свободно пропустить — художественный текст начинается

Владимир Толстой (гвардеец, сосланный Ермоловым в штрафные егерские цепи)

Его записки были запрещены цензурой в империи за запредельную жестокость. Он подробно описывал, как во время штурмов в темноте и удушье подвалов, заполненных едким пороховым дымом, солдаты впадали в боевой психоз. Теряя рассудок от страха, они слепо кололи штыками все, что шевелилось в углах, а после боя с ужасом находили там случайно убитых детей. Он же фиксировал, как молодые рекруты ломались умом и сходили с ума прямо среди трупов.

Барон Федор Торнау («Записки кавказского офицера»)

Кавалерийский офицер и разведчик, прошедший через чеченские просеки и годы плена. Описывал «штурмовую соматику» — как каленая пехота выкуривала горцев из пещер и каменных саклей едким дымом горящей соломы и пороха, и как страх перед кинжальным ударом рождал в солдатах слепую, животную ярость, не знавшую пощады ни к кому.

Генерал Николай Реут (командир 43-го Егерского полка)

Настоящий «кавказский волк». Беспощадно выжигал аулы, но феноменально знал по именам каждого своего нижнего чина, унтера и канонира. Солдаты боготворили его и звали «Батькой» за то, что после боя он обнимал израненных рядовых грязными руками, поил горилкой и выгрызал у штаба сухие попоны и патроны для людей.

Генерал Валериан Мадатов (гусарский командир)

Элитный кавалерист, бросаемый Ермоловым на самые мясные штурмы. Спал на земле у коновязи вместе с казаками и драгунами, укрывшись одной буркой. Любил солдат за дикую волчью породу, презирал петербургскую муштру и требовал от лазаретов спасать нижние чины в первую очередь.

Яков Бакланов (легендарный казачий командир Линии)

Презирал столичный глянцевый форс, носил изодранный чекмень и воевал в цепях бок о бок со своими пластунами. Поименно знал каждого казака в сотне, выверял патронные сумы и коней, а за гибель хотя бы одного своего «хлопца» исходил такой утробной злобой, что в одиночку шел в лесную чащу мстить горцам.

Александр Якубович (капитан Генштаба, гроза просек)

После тяжелейшего ранения в голову (пуля раздробила череп, вечно носил на лбу черную шелковую повязку) его рассудок превратился в ледяную пустыню. Полностью отказался от вина, табака и мирских радостей. Обладал пугающим, мертвенным спокойствием. В полевых цепях всегда шел в первых рядах беззвучно и не мигая, живя только местью горам за свою сломанную жизнь.

Подполковник

Прожженный, страшный пес войны. Во время набега летучей партии горцев на его кахетинское имение была полностью, беспощадно вырезана его жена и малолетние дети. Узнав о резне, Эристов навсегда умер для мирной жизни. Он перестал улыбаться, полностью отказался от хмельного, табака и женщин. Носил заношенный, грязный мундир и, как и многие кавказские офицеры в экспедициях, вопреки уставу сам пришил к походной фуражной шапке кожаный козырек для защиты глаз от грязи и солнца. Сутками, маниакально заставлял солдат проверять кремни и запальные полки ружей, чтобы оружие в сырости просек не дало осечки. Жил исключительно леденящей местью, а его егеря знали: если подполковник хмуро опускает ладонь на рукоять шашки — пощады в ауле не будет никому.

Петр Тарасов (майор, ветеран сунженских пикетов)

Провел в чеченских лесах без выезда пятнадцать лет, потеряв в стычках всех друзей и побратимов. Превратился в сухую, исполнительную казенную машину смерти. На вопросы молодых рекрутов никогда не отвечал, смотрел сквозь людей выцветшими пустыми глазами. Его местью за павших братьев была вся его уставная служба — методичная, тихая и беспощадная.

Полковник Густав Гасфорт (командир егерей, архитектор лесных штурмов)

Блестящий тактик, прошедший через каторжный износ сунженских экспедиций. Имел среди чеченцев преданных кунаков, досконально знал горские обычаи, язык и глубоко, искренне уважал врага за их каленую волчью породу. При этом Гасфорт безупречно выполнял приказы Ермолова по зачистке аулов, но после каждого боя исходил глухой тоской и чувством вины. Оставил тяжелейшие воспоминания, где признавался, что ночами не мог спать от душевного оцепенения, чувствуя себя одновременно и палачом, и солдатом, запертым в железные тиски уставного долга.

Павел Граббе (гвардеец, сосланный Ермоловым на передовую в просеки)

Командовал драгунами и егерями в самом аду Малой Чечни. Спал в грязи на сырых попонах вместе с нижними чинами. Оставил тяжелейшие, нелакированные дневники, где описывал конвейер смерти, гнилые лазареты и то, как каторжный износ рот превращал людей в безумных зверей во время штурмов.

Майор Илларион Попов (прожженный ветеран кордонов)

На марше шел пешком рядом с изможденными рекрутами, отдавая своего мерина под раненых, у которых сукровица текла сквозь шинели. Расстрелы и сожженные аулы совмещал с истовой верой. Горцы люто ненавидели его, но уважали за волчью породу: когда Попов выходил на холм читать молитву над мертвыми, чеченские стрелки из непроглядных зарослей прекращали огонь — давали «Батьке» похоронить своих пацанов.

Александр Бестужев-Марлинский (гвардеец, сосланный штрафником в армейские егеря)