Сашка
Шрифт:
– Чего вылупился, садись, поешь, – позвала Василиса.
Вовка заморгал часто, оглядывая всех, словно проснувшись. Агафья Кирилловна спрашивала его в таких случаях: «О чём, Вова, думаешь?». И он ей перечислял по пальцам, о чём думает. И начинался у них хороший разговор. «Наша баба добрая – подумал малый, усаживаясь за стол. – И эта бывает доброй: вкусно кормит. Только часто орёт на нас и называет беспризорниками».
– Деда, а мы с Сашкой беспризорники? – неожиданно спросил он.
– Ну, какие же вы беспризорники? – отвечал Ефим. – У вас два деда.
– И две бабы, – вставил Вовка.
Ему
29
Василий переоделся и чисто выбрился. Зоя Дмитриевна захлопала в ладоши, увидев его. Он был, действительно, хорош: не просохшие каштановые волосы лежали кольцами, голубые глаза и лицо отражали молодость. Зоя Дмитриевна, рядом стоя, смотрела на него с восхищёнием.
– К лицу вам эта рубашка! – наконец сказала, и подумала: «Милый мальчик…»
Выпив чай, молодые люди, сбежав по лестнице, пошли быстро по тротуару. На Василии была военная куртка, которая с фуражкой и кожаными перчатками придавала ему вид капитана, вернувшегося из рейса. Возле двери горкома Одинцова пожелала ему удачи в сухопутной работе:
– Смелее! Вас уже ждут.
Василий постучал в дверь. А Зоя Дмитриевна пошла в сектор учёта. В комнатке у неё стоял стол, на котором располагались чернильный прибор и печатная машинка. Ей надо было много печатать, но она не могла сосредоточиться. Тогда стала перебирать бумаги и перечитывать документы. Наконец, нашла необходимые бумаги, попыталась собраться с мыслями, но не получилось, так как каждую минуту она представляла, как он, беспомощный, погибал в море, не надеясь на помощь. И ей страшно стало при мысли, что Василий спасся совершенно случайно. И подумала, что, оказывается, ей важна их встреча. Почему? Отложив дела, она направилась к выходу.
Василий шёл по коридору в умиротворённом состоянии. Ещё бы: он выжил во время страшной трагедии в море, а теперь ещё появилась возможность набраться сил, послужив на берегу, но главное, он встретил женщину, о которой, казалось, давно мечтал. В кармане его куртки лежала записка с адресом общежития. Он вышел на воздух, в лицо ему дунул тёплый ветер, слышно было, как капли, падая с крыши, шлёпают по тротуару, вверху уже сияли звёзды. Василий повторил про себя адрес общежития: «Севастопольская, 27». По обеим сторонам крыльца стояли металлические скамьи. На одной из них человек, под фонарём, читал газету. Василий сверху спросил:
– Не подскажете, где улица Севастопольская?
– Близко, – женский голос. – Как ваши успехи? – Встала она. – Я жду вас, хочу узнать результат.
Василий обрадовался и воскликнул с жаром:
– Зоя Дмитриевна, а я не подумал, что это вы, как же хорошо, что это вы! А то я в городе совершенно один.
Последнее произнёс он с восторгом, что не соответствовало смыслу сказанного. Зоя Дмитриевна заглянула в записку.
– Севастопольская, двадцать семь. Отсюда пара кварталов. Нам с
Молодые люди пошли, не спеша, по слабо освещённой улице.
30
Ветер усилился, качая ветви кустов и деревьев. Мороз укусил за щёку малыша и даже забрался к нему под фуфайку. Платок, снятый малышом с пояса, валялся на снегу, на него он положил прутья. Пока он собирал эти веточки, ему было не холодно, но, когда присел отдохнуть на пенёк, руки и ноги у него защипало. «Жаль, нет спичек, я бы костёр разжёг», – подумал он. Закинув, как взрослый дровосек, вязанку на спину, он пошёл к реке, ступил на лёд и, минуя проталины, подался к берегу. Трудно дался ему подъём по крутому берегу. Но вот и пекарня. В окне он увидел кулак. «Это понарошку, – подумал Сашка, – я же большой молодец: принёс дров». Он вошёл в избу.
– Вот и я – на зиму дровец заготовил! – громко проговорил он.
Посредине комнаты, подперев бока руками, стояла Полина.
– Явился, паразит! – зашумела она.
Малому стало обидно, что тётя Поля кричит. Он брови нахмурил, зашмыгал носом и, со слёзками на глазах, проговорил:
– Я за дровами ходил, а ты ругаешься.
– Тебя не ругать, тебя убить мало! – продолжала кричать Полина, расстёгивая пуговицы на фуфайке мальчика.
Повесив на гвоздик фуфайку, она выскочила в сени, чтоб выкинуть его прутики.
– А где топор? – раздался крик. В горле у Сашки пересохло: он вспомнил, что забыл его за рекой.
Полина влетела в избу:
– Убью, змеёныш: последний топор утащил! – закричала она и шлёпнула Сашку по спине:
– Замолчи, а то ещё получишь!
Малыш с трудом сдержал плач, робко поглядывая на тётку, и стал стаскивать с ноги ботинок. Длинный Зинкин чулок сполз у него с ноги, потому что не оказалось резинки. Полина посмотрела на это и снова подпёрла бока руками.
– И резинки посеял, вот паршивец… Навязался, завтра же к бабке отведу!
Послышался за дверью шум, вошла Зина.
– Явился! – отдышавшись, она обняла Сашку.
На щеках малыша блестели слёзы; он прижался к сестре, его тельце вздрагивало. Зина осуждающе глянула на мать, которая повязывала платок перед зеркалом.
– Он не сделал ничего худого, за что ты его? – возмущённо обронила Зина.
– Не сделал? – в свою очередь возмутилась Полина. – Топор посеял, резинки посеял, сам мог утонуть! – стала она загибать пальцы.
– Топор я принесла.
Малыш перестал хныкать и, покосившись на тётку, протянул:
– Топор нашли, и резинки найдём, а ты ругаешься, – сказал он, уткнувшись сестре в коленки.
– Не плачь, Сашенька, и охота тебе плакать? – проговорила Зина, когда Полина удалилась.
– Ты не знаешь, почему я плачу, – ответил малыш, вытирая грязной ладонью щёки. – Она отведёт меня домой…
– Не отведёт: у неё недостача, ей не до тебя, – серьёзно, как взрослому, объяснила Зина. Малыш понимающе мотнул головой.
Полина Семёновна проторговалась.
«Столько лет в торговле, – толковали местные бабы, – а не научилась торговать. – Где это видано, чтобы продавец без хлеба остался?»