Сапфик
Шрифт:
Ей приснился Сапфик. Он вышел из леса и присел рядом, разворошил длинной палкой тлеющие угольки костра. Она повернулась на другой бок и уставилась на него. Тёмные длинные волосы затеняли лицо ночного гостя. Одежда его была старой и изношенной.
— Свет уходит, — сказал он.
— Что?
— Разве ты не чувствуешь, как он истощается и исчезает? — Сапфик поднял на неё глаза. — Свет утекает сквозь наши пальцы.
Аттия посмотрела на его правую руку, держащую посох. Указательного пальца не было, на обрубке белели шрамы.
— Куда он
— В мечтания Тюрьмы. — Он снова разворошил угли, огонь осветил его худое напряжённое лицо. — В этом виноват только я. От меня Инкарцерон узнал, что есть путь Наружу.
— Расскажи мне! — Голос её был полон нетерпения, она поднялась и села рядом с ним. — Как ты это сделал? Как совершил Побег?
— В любой тюрьме есть брешь.
— Какая?
Он улыбнулся.
— Узкая тайная тропка. Настолько незаметная, что даже Тюрьма не догадывается о её существовании.
— Но где она? Её можно открыть Ключом, тем, что у Смотрителя?
— Ключом можно открыть лишь Портал.
И тут Аттия похолодела от страха — Сапфик вдруг размножился, распался на череду одинаковых фигур. Словно отражения в зеркалах, словно Скованные-одной-цепью.
Она в растерянности потрясла головой.
— У нас твоя Перчатка. Кейро говорит…
— Никогда не надевай это чудовище! — змеился в колючих зарослях шёпот Сапфика. — Или тебе придётся делать то, чего оно требует. Сохрани Перчатку для меня, Аттия.
Затрещал огонь. Пепел взлетел над костром. Сапфик истаял, превратился в тень и исчез.
Аттия, должно быть, снова уснула, потому что через некоторое время её разбудил лязг металла. Она села, стала наблюдать, как Кейро седлает лошадь. Хотелось рассказать про свой сон, но тот вспоминался уже с трудом. Аттия зевнула и уставилась на далёкий потолок Тюрьмы.
— Тебе не кажется, что сегодня огни светят как-то по-другому? — спросила она.
Кейро затянул подпругу.
— Что значит, по-другому?
— Слабее.
Он посмотрел на Аттию, потом задрал голову вверх. С минуту помолчал. Затем вернулся к прерванному занятию, сказав лишь:
— Наверное.
— Уверена, что слабее, — настаивала Аттия.
Огни Инкарцерона всегда были яркими, но сейчас от них осталось лишь жалкое подобие.
— Если Тюрьма делает себе тело, то тратит на это неимоверное количество энергии, вытягивая её из всех своих систем. Может быть, уже отключено не только Ледяное Крыло. И мы никого не встречаем. Тот монстр был последним. Где все?
— Не могу сказать, что это меня волнует.
— А должно бы.
— Закон подонка: не заботься ни о ком, кроме брата своего, — пожал плечами Кейро.
— Сестры.
— Не раскатывай губы, ты — явление временное.
Позже, карабкаясь позади него на коня, она спросила:
— А что будет, когда мы наконец доберёмся, туда, куда нас ведёт Инкарцерон? Просто отдашь ему Перчатку?
Она скорее почувствовала, чем услышала, как Кейро презрительно фыркнул в ворот своей вызывающей красной куртки.
—
— Ты не понимаешь. Кейро, послушай! Мы не должны ему в этом помогать!
— Даже за выход Наружу?
— Выход для тебя. А как же остальные? Что будет с ними?
— Никому в этом аду никогда не было до меня дела, — тихо произнёс Кейро, пуская коня рысью.
— А Финн?
— Даже Финну. Так чего мне о них беспокоиться? Они — не я, Аттия. Они для меня не существуют.
С ним было бесполезно спорить, но проезжая по тёмным джунглям, Аттия задумалась о том, что произойдёт, если Тюрьма прекратит свою жизнедеятельность: навеки погаснут огни, закроются люки подачи еды, исчезнет тепло. Коридоры, залы, мосты быстро и неумолимо покроются слоем льда, рассыплются проржавевшие цепи. Города замёрзнут, опустеют холодные дома, вдоль ярмарочных рядов завоет снежная позёмка, станет ядовитым сам воздух. А люди! Невозможно представить, какая наступит паника, какие страхи вырвутся на волю, какая начнётся война всех против всех — дикая, кровавая битва за выживание. Абсолютный и полный распад, гибель всего живого.
Забрав с собой свой разум, Тюрьма обрекла бы своих детей на катастрофу.
Огни стали затухать до слабого зелёного свечения. Тропу покрывал пепел, в полной тишине копыта лошади глухо стучали по выгоревшей земле.
— Ты веришь, что Смотритель здесь? — шёпотом спросила Аттия.
— Если это правда, то не так уж хороши дела у моего высокородного братца, — с отсутствующим видом заметил Кейро.
— Если он всё ещё жив.
— Сколько можно повторять? Финн сумеет выпутаться из любой ситуации, так что забудь о нём, — вглядываясь во мрак, ответил Кейро. — У нас и своих забот по горло.
Аттия нахмурилась. Её раздражала манера, с какой Кейро говорил о своём названом брате. Ведь притворяется же, хвастун несчастный, делает вид, что ему всё равно, что ему ни капельки не больно! Иногда ей хотелось наорать на него, но это было бы бесполезно, и ответом была бы лишь ухмылка и равнодушное пожатие плечами. Бросая всему и вся вызов, Кейро прикрывался высокомерием, словно несокрушимой бронёй, которая незаметно стала частью его существа — как золотистые волосы и холодные синие глаза. Лишь однажды, когда Тюрьма, жестоко издеваясь, обнаружила перед всеми его несовершенство, Аттии удалось заглянуть за эту защиту. Конечно, Кейро никогда не простит этого Тюрьме, как никогда не простит то презрение, которое испытывает к самому себе.
Лошадь остановилась. Заржала, прижав уши.
Кейро встревожился:
— Заметила что-нибудь?
Их по-прежнему окружали дикие колючие заросли.
— Нет, — ответила Аттия.
И тут ей что-то послышалось. Слабый, очень отдалённый звук, похожий на шёпот в ночном кошмаре.
Кейро тоже услышал.
— Голос? Что он говорит?
Слабый, повторяющийся снова и снова, короткий выдох.
Аттия замерла на месте. Наверное, это сумасшествие, потому что подобное невозможно. И всё же…