Чтение онлайн

— Да, жаль, тут ты прав, — согласился я.

— Ты подожди, устаканится всё, тогда и перепишут всех, их же определить куда-то надо, на работу устроить, карточки на еду давать. А если целая больница, то никуда не денутся, — добавил Аркадий.

Я кивнул и вышел. Знать бы тебе, что устаканится тут ой как не скоро. А после немцев и за десять лет не разберешься, кто куда делся. Обидно, конечно, если Соломоныч пропал по дороге. И больных его жалко, беззащитные же люди.

— Петр Николаевич! — услышал я голос у себя за спиной.

Я обернулся. Ко мне подошел мой мучитель, Чхиквадзе.

— Здравия

желаю, товарищ старший батальонный комиссар! — козырнул я.

— Здравствуйте, товарищ Соловьев, — спокойно ответил он. — Поздравляю с высокой наградой Родины.

Я начал вытягиваться в стойку «смирно», но он махнул рукой, взял меня за локоть и отвел немного в сторону.

— Это хорошо, что командующий наградил вас, Петр Николаевич. Это снимает все вопросы, которые еще могут возникнуть. Поверьте, шероховатости найти можно везде, даже в таблице умножения, но в отношении вас такой задачи нет, — успокоил он меня, когда я встрепенулся от этих слов. Я же вижу, что вы — наш человек, до мозга костей наш, советский. Так что не переживайте, мелкие нестыковки в вашем рассказе никого волновать не будут. Считайте, что проверку прошли, допуски вам дадим какие надо. И еще одно: вы награду получили, так не прячьте, носите. Орден-то заслуженный, боевой.

Я стоял и смотрел, как он доходит до поворота коридора и скрывается на лестнице. Вот что это было? Он чуть не прямым текстом сказал, что правды в моих словах — ноль целых хрен десятых, а предпринимать ничего не стал. Более того, дал добро на службу рядом с самыми большими секретами! Чудеса, да и только.

Разбор сводок занял время до самого вечера. Опять я возвращался домой почти в темноте. Вышел из управления на Героев Стратосферы, повернул направо и побрел не спеша. Спина после целого дня сидения за столом стояла колом, надо бы пройтись, размяться немного. Да и запах от каштанов такой свежий, уходить не хочется. Лето закончится, впереди тяжелая осень и страшная зима.

Посмотрев на гигантскую очередь у хлебного, в которой люди собирались ждать до утра, лишний раз порадовался, что нам дали продуктовые пайки. Тоже не густо, но и не впроголодь жить. Вчера вон, Вера такой каши с тушенкой наварила, два раза добавки просил.

В очереди, конечно, одни женщины — лишь пара стариков, да подростков представляли мужской пол. Говорки на украинском «Що ж це робиться?» и «Скільки це можна терпіти?». Очень скоро киевлянам станет совсем туго, немцы в последнюю очередь будут переживать, есть ли у местных что поесть. «Tерпіти» придется долго, до освобождения Киева.

Сегодня моя дорогая жена у подъезда не встречала. Сквозь светомаскировку еле пробивались узкие полоски света, значит, дома ждет. На лавочке сидел кто-то. И рассмотреть в тусклом свете луны не получается. Было бы полнолуние, еще куда ни шло, а в первой четверти только силуэт и видно. Подошел поближе, в нос ударил запах немытого тела. Кажется, я знаю, кто это.

— Что, сосед, опять на соточку ищешь? — насмешливо спросил я.

— Вам бы всё смеяться, — обиженно ответил пьянчуга. — Вчерашнего дня по голове настучали, сейчас опять издеваться. А я ведь ветеран войн, орденоносец. Вот ты, — пошло панибратство, — красный командир, пережил бы с моё, может, и не так запил бы. Может, я видеть их не могу, пью, чтобы

ко мне не возвращались. Скольких убили, шашками рубили, топили…

Смотреть на синяка было противно. Кого он там топил? Тридцать с небольшим ему.

— Вот мне тебя прямо почти жалко стало. Я ведь тоже, если подумать, и ветеран, и орденоносец. И в жизни повидал до хрена такого, что забыть хотелось бы. Только я воюю, а ты в зассаных штанах у баб на водку стреляешь. Ну пошел бы, если на то пошло, прихватил бы с собой пару немцев на тот свет. Никакой ты не ветеран, — сплюнул я на асфальт, — так, бурьян бесполезный.

— А и пойду, и прихвачу! — вскочил пьянчужка, распространяя новую волну зловония. — Вы еще про Михаила Христенка услышите!

— Ага, только посудой греми потише, орденоносец. Еще раз в дверь среди ночи ломиться будешь — пристрелю нахрен, так и сдохнешь неопохмеленным, — я аккуратно обошел его, чтобы не задеть, и поспешил домой.

Стоило мне войти — Вера кинулась на грудь.

— Живой!

— Да я в штабе весь день просидел. Что со мной будет? — я провел рукой по рыжим, непослушным волосам жены. — Ты чего вся на нервах?

— Днем немцы разбомбили второй корпус военно-клинического госпиталя. Нас кинули помогать обрабатывать раненых.

На Вере лица не было. Натерпелась.

Я потащил ее на кухню, усадил за стол.

Ужин был почти готов — на примусе доваривалась картошка, на столе стояли банки консервов. Я быстро вскрыл ножом тушенку, вывалил ее в кастрюлю.

— Ты руки помыл?

У жены еще остались силы руководить мной.

Быстро ополоснувшись, я сделал что-то вроде гуляша. Мы жадно накинулись на него.

— Вот, еще паек выдали в управлении.

Вера достала из сумки батон колбасы, кусок сыра, буханку серого хлеба. Там же блестела бутылка «беленькой».

Я достал «трофей», оторвал пробку. Разлил по чуть-чуть в обычные чайные стаканы.

— Ой! А у тебя на гимнастерке Боевое Красное Знамя! Петя… Это же высшая награда!

Вера кинулась меня целовать.

— Поздравляю! Это за выход из окружения?

— Тоже мне, высший! Вот увидишь, я и Героя получу!

Мы рассмеялись, еще раз поцеловались. В этот момент за окном опять завыли сирены воздушной тревоги.

Что-то мне снилось хорошее, мирное и светлое. Не помню уже подробностей. Как часто бывает, самый красочный сон улетает из памяти через мгновения после пробуждения. А вот то, что закончился он пулеметной очередью, направленной прямо в меня, это запомнилось. Лучше бы наоборот.

Так вот, пулеметные очереди вспахивали землю под ногами, а я, как и положено во сне, не мог пошевелиться от подбирающихся всё ближе фонтанчиков. И тут меня вытолкнула в явь Вера, пробормотав: «Телефон звонит, не слышишь, что ли?». Черный эбонитовый ящик в прихожей действительно тарахтел, сотрясая стоящую под ним тумбочку. Я поднял трубку:

— Старший лейтенант Соловьев у аппарата.

— Ну ты и горазд спать, старлей, — послышался где-то далеко насмешливый голос Масюка. — Двадцать минут тебе на то, чтобы поссать-умыться-побриться, в четыре-тридцать должен стоять у проезжей части, одетым по форме. Понятно?