Санычи
Шрифт:
Мягко щелкнув, открылся дверной замок. В прихожую, по-хозяйски вытирая кроссовки о коврик перед дверью, бодро вошел третий по счету и первый по семейному рейтингу Михайлов Александр Александрович. По прихожей поплыл сложный и так нравящийся редким женщинам, знающим толк в настоящих мужиках, запах. Смесь амбре натруженного мужского тела, кожи боксерских перчаток, засохшей крови на бинтах и разогретой смазки тренажеров.
Сбросив с плеча спортивную сумку и увидев две пары лишней мужской обуви, но не увидев своих тапочек, Сан Саныч логично спросил:
– Эй!
Из кухни в прихожую, шумно и дружно, вывалилась толпа из двух Михайловых Александров Александровичей. Средний за уши держал пятилитровую кастрюлю, а младший шуршал двухкилограммовыми пакетами мороженных, якобы «Сибирских пельменей».
– Здравствуй, папа, – интеллигентно поздоровался Сын.
– Привет, старик! – тряхнув пакетами, как маракасами, приветствовал младший.
– Опаньки! Сан Санычи! Все в сборе, когда такое было-то? – заулыбался старший Михайлов.
– Пап, у нас тут спор научный. Что сначала? Пельмени в кастрюлю, а потом воду… – спросил Саныч.
– Или сначала воду, а потом пельмени? – усугубил задачу Сашка.
– Балбесы! Надо было еще в детстве в ведре вас утопить. Сначала сварить кипяток! А, собственно, что случилось-то пацаны? По какому случаю незапланированный сбор? – глядя на сразу переставших шутить родственников, спросил Дед.
– Я при нем не буду, – уходя на кухню, мрачновато сказал Саныч.
– Тогда я тоже, – развернулся в том же направлении его отпрыск.
– Понятно все с вами. Тогда ставьте пельмени. Только не переварите! Масло в морозилке. Я в душ, – на ходу раздеваясь, сказал Дед.
Аргентинским танго зазвонил телефон Деда. Секунду помедлив и в мыслях перечеркнув все грандиозные планы, намеченные на сегодня, изменившись в лице и голосе, он ответил:
– Да, Антонина Петровна! Да что вы… Я все помню. Сейчас?.. Сейчас в Шереметьево. Лечу в Чикаго на курсы повышения квалификации. Внезапно вызвали, как самого… Даже не знаю… Конечно привезу! И я вас!
Потом, грохнув в досаде дверьми, снял с себя пропотевшее бельишко и метнул его в открытый иллюминатор стиральной машины. Та икнула от неожиданности и, булькнув что-то обидное в ответ, захлопнула дверку и нервно заурчала.
– Чудо, что за женщина! – мечтательно прошептал старший Михайлов, выдавливая на голову крем для бритья и показывая кулак распоясавшейся стиралке.
Тем временем на просторной кухне, где каждая солонка знала свое место и не путалась под руками, орудовали два распоясавшихся кулинара, заранее распределив между собой фронт работ. На плите что-то побулькивало и даже неуловимо пахло чем-то съедобным, не успев самоликвидироваться. Не оборачиваясь к коллеге, помешивая по часовой утонувшие пельмени, Сашка первый задал вопрос:
– Пап, ты чего, маму бросил?
«Совсем взрослый», – подумал Сан Саныч, кромсая лук в салат и обливаясь слезами. Но спросил о другом, шмыгнув носом:
– А другая версия тебе в голову не приходит?
– Какая такая «другая»? – повернувшись к отцу,
– Ты уже взрослый, сынок… – шумно подтягивая сопли, всхлипывая и вытирая с лица слезы – следствие злющего лука, – промямлил папаша.
Сердце у Сашки не каменное. Утопив ложку в закипающих пельменях, он бросился к обливающемуся слезами отцу. Притянув к своему девяностокилограммовому торсу шестидесяти пяти килограммовое тело папы, крепко обнял его. Как только мог крепко… и срывающимся голосом, почти по-отечески, сказал:
– Да не переживай ты так! Прорвемся, батя!
– Пусти, дурак! Я в порядке! Лук! Это лук… – выпучив глаза, пытался избавиться от телячьих нежностей здорового как бык сына Сан Саныч.
Семью спасли закипевшие и пробующие совершить необдуманный побег пельмени. Плита зашипела, призывая сделать огонь поменьше, а всплывшие пельмени напомнили о «главное не переварить!». Медлить было нельзя, тем более что шум воды в ванной прекратился. Как открывается дверца в холодильнике у Деда, они знали с детства, поэтому очень скоро на большом семейном кухонном столе уже стояли тарелки с квашеной капусточкой, солеными помидорчиками и огурчиками, а также салатик из свежих овощей.
Открылась дверь ванной, и пахнущий пеной для бритья, небритый, но очень чистый в кухню вошел улыбающийся Дед. И уже при нем в огромную керамическую миску были отброшены всплывшие, набухшие от мясного сока пельмешки. Сан Саныч засыпал их сверху заранее приготовленной, мелко порубленной смесью зеленого лука, укропа и петрушки. А Сашка, бешено крутя ручку мельницы, обильно поперчил смесью разноцветных перцев.
Дед хмыкнул, подошел к легенде советского «Машпрома», открыл морозильник и достал пачку сливочного масла. Потом, отрезав ровно половину, со словами «Сашу маслом не испортишь» утопил его в пельменях.
Точка была поставлена. Народ оживился. Заерзали стулья, зазвякали вилки и ложки. Немного поспорили, сервируют ли к пельменям ножи, но потом демократично решили – пусть будут! Расселись. Но вдруг Дед, заговорщицки подмигнув Сашке, подошел к холодильнику и, пошерудив пакетами и свертками, достал бутылку водки.
– Али мы не русские?! Али не мужеского роду-племени?! – артистично продекламировал товарищ Михайлов.
Думаю, реакцию мужчин на ужин с пельменями и всяко разными солениями да под водочку описывать не стоит. Описано-переописано!
Прошел час. Сашка, подперев кулаком стриженую голову, задумчиво гонял в тарелке маринованный грибок. Сан Саныч, закатав правый рукав белоснежной рубашки, забыв о манерах, ел руками квашеную капустку. Он брал ее по чуть-чуть, запрокидывал голову и открывал пошире рот. Рука плавно шла вверх и зависала, прицеливаясь. Капуста сочно капала на очки, щеки и нос Сан Саныча, а потом организованно падала в рот. Дед, поймав взглядом свою почти полную рюмку, понял, что что-то пропустил… Посмотрел на дно керамической миски и, не увидев ни одного «сибирячка», взял рукой из тарелки Внука грибок, поднял рюмку и сказал: