Чтение онлайн

Вдруг наступает зловещая тишина, в которой слышалось только негромкое позванивание кандалов, — и один за другим предстали перед толпой осужденные в сопровождении магистрата юстиции и исповедника. И Сандро Боттичелли мог видеть недавнего своего героя — законодателя самой изысканной моды, воплощение элегантной простоты и непринужденного изящества, — мог видеть Лоренцо Торнабуони в цепях и рубище, босиком и в пыли. Но даже оковы, грубо сдавившие хрупкие запястья, не в силах изменить до боли знакомой сдержанно-горделивой осанки. Босые ноги почти с прежнею легкостью ступают по затоптанным и холодным каменным плитам двора, словно не признавая оков. Любимейший ученик Фичино не изменяет себе, как изменил учитель, не отрекается от своих убеждений даже в преддверии позорного

конца. В ночь с 21 на 22 августа пятеро обезглавлены с негласного дозволения духовного диктатора; тела были милостиво выданы близким для похорон и оплакивания.

А Синьория, слегка покривив душой, наутро писала в Рим: «Весь город единодушно высказался против этих вероломных и отцеубийственных граждан: даже родственники их желали казни. Теперь есть надежда, что мы будем пользоваться некоторое время спасительным покоем, ибо народ одушевлен желанием искоренять в зародыше всякую подобную сорную траву. Да смилостивится господь над их душами: предав отечество, они имеют в этом великую нужду». После казни Торнабуони и Неро Синьория на протяжении трех месяцев состояла только из «пьяньони». Но казнь пятерых оказалась как бы высшею точкой власти Савонаролы, которая после кровавой жертвы «спокойствию» республики незаметно идет на убыль.

Видимо, не напрасно беспощадная молва упорно твердила, что именно Савонарола является виновником отказа в апелляции по делу Торнабуони и остальных, несмотря даже на то, что он первым настаивал на введении закона о праве апелляции по политическим приговорам. Это потому, что гораздо сильнее его гуманных нововведений в воображение граждан запало савонароловское беспощадное: «Режь ему голову, кем бы он ни был».

И наконец даже внешне прохладный и стоявший вне всяких партий живописец Сандро Боттичелли вспыхивает возмущением, когда, по его мнению, уже перейдена тонкая грань, превышены полномочия, за которыми духовная власть Савонаролы над людьми переходит в фактическую. Выученик скептической дипломатии Медичи, он мог усмехаться презрительно, свысока, когда неразумные жгли на костре любимых его обнаженных богинь. Мог даже относительно спокойно принять малодушие, душевные муки и покаянную смерть недавних друзей — «академиков». Но когда обезглавили его «Аполлонова заместителя», мера его долготерпения переполнилась.

Так или иначе, но только маститый живописец, родственник ставшего рьяным «плаксой» Симоне Филипепи, однажды резко отказывается подписать очередную петицию в пользу Савонаролы, которую предлагал ему богомольный брат.

Лик окружающего мира катастрофически переменился. Окончательное осмысление событий принадлежит художнику, и он, содрогаясь от смешанных чувств изумления и ужаса, сострадания и гнева, оставляет за собою последнее слово.

Все дурные предчувствия Сандро разрешаются взрывом в его «Клевете». Одни исследователи творчества Боттичелли относят эту картину к счастливому времени «Весны» и «Венеры», другие к значительно более позднему — переломным для художника и Флоренции девяностым годам, когда окончательно развеялись его любимые мифы. Подобно «Рождению Венеры», «Клевета» тесно связана с именем легендарного Апеллеса, слывшего в те времена богом-покровителем тосканских живописцев. Только трагически переменился за это время взгляд Боттичелли на мир.

Картина была подарена самим художником одному из его приятелей, эрудиту Антонио Сеньи. Предназначив свой дар для ученого-гуманиста, словно подводя некий важный для себя и других итог, автор постарался вложить в композицию все свои технические,

художественные и гуманитарные познания. Фабио Сеньи украсил ее стихотворной латинской сентенцией:

«Чтоб не могли оскорбить клеветой владыки земные, Малая эта доска памятью служит всегда. Точно такую поднес Апеллес владыке Египта — Дара достоин был царь, дар был достоин царя».

Картина таким образом — последнее у Сандро крупное произведение светской тематики, источник которого точно известен: описание Апеллесова сюжета, сделанное Лукианом в трактате «О клевете». Лукиан повествует о том, как некий Антифил, завистливый соперник, оклеветал перед правителем Птолемеем Апеллеса, обвинив его в заговоре против царя. Апеллесу с трудом удалось доказать свою невиновность, и тогда в назидание своим судьям он написал картину, в которой в ряде живых персонажей изобразил всю историю незаслуженно оклеветанного. Это произведение, рожденное в древности жизненной драмой, ренессансный его толкователь Леон-Баттиста Альберти за давностью времени приводит уже в качестве красивого вымысла, «который нам мил сам по себе».

Боттичелли воспроизводит в своем варианте всех, кого перечислили и Лукиан и Альберти, но оставляет за собою свободу в окончательном общем решении и создании ни на что не похожих характеров. В них он возвращает рассказу утраченное за «милым вымыслом» Альберти ощущение животрепещущей сиюминутности. В результате, оставляя позади описания обоих первоисточников, создатель новой «Клеветы» творит уже свою собственную трагическую легенду, то и дело разрывая предписанную ими сюжетную канву так, как сам он считает нужным. Очищенный до жесткой ясности ритмический строй «Клеветы» всецело дает почувствовать человека как игрушку стихийности природы, судьбы и более всего — собственных страстей.

Насущный для этической революции, для теократической республики Савонаролы вопрос о нравственности Боттичелли воплощает в полемически заостренных не христианских — «языческих» образах. Почти в духе проповеди духовного диктатора от 11 октября 1495 г.: «Жизнь человека на земле, братие, есть постоянная борьба… Он должен преодолевать все, что препятствует свободе его духа. Он борется с миром, с плотью, с демонскими искушениями — нет ему ни минуты покоя».

Архитектурная обстановка являет собою целый своеобразною жизнью живущий музей, какого не представляли себе ни Лукиан, ни Альберти. В золоченых рельефах подножия разукрашенного трона, где современность причудливо спутана с древностью, смешение вавилонское священноцерковных и светских «языческих» сюжетов, в которых узнаются слегка преображенные реплики картин, вышедших в последние годы из мастерской художника: легенда о Настаджо дельи Онести по сюжету любовной новеллы Боккаччо, Кентавромахия и сюжеты Овидиевых «Метаморфоз» — Аполлон и Дафна, Вакх и Ариадна — и семейство Кентавров согласно описанию Лукиана. В нишах возвышаются скульптуры героев, неведомых ни Апеллесу, ни Птолемею: Юдифь с головой Олоферна, Давид, святые апостолы и пророки.

В застылости выглядывающих из своих ниш скульптур на фоне невозмутимо бесчувственной стены намечается некое взволнованное соучастие в трагическом спектакле, что разворачивается весьма сценично вдоль рамы. Подобно живым свидетелям, статуи как бы обсуждают происходящее и каждую минуту, мнится, готовы, сорвавшись со своих пьедесталов, активно включиться в конфликт.

Тиранический судья, царящий на своем троне, украшен ослиными ушами профана Мидаса — неправедного судьи в искусстве. Этот отрицательный персонаж довольно благообразен, в чем лишний раз сказывается открытая Сандро человеческая неоднозначность. Но вопрошающий голос деспота теряется в настойчивых возгласах двух ядовитых созданий, олицетворяющих Невежество и Подозрение. Есть нечто почти змеиное в радужных переливах одежд, в нервически длинном и прихотливо подвижном изгибе спины одной из коварных наушниц властителя, в узком, как лезвие, изжелта-бескровном лице другой.