Самый красивый

Евгения СЕРГИЕНКО

САМЫЙ КРАСИВЫЙ

Мое сердце Анатолий Паньков завоевал тем древним и верным оружием, которым со времен Адама пользуются все мужчины: он сказал мне комплимент.

Я собиралась на работу и, подогревая завтрак, металась из комнаты в кухню и обратно, а Анатолий стоял в коридоре нашей густо-обитаемой квартиры, и глаза его, два блестящих, неповторимо голубых шарика, катались по кругу, провожая и встречая мой пестрый халат.

– Ты кр-ласивая, - громко и неопровержимо заявил он, и, возможно, оттого, что звуки "р" и "л" цеплялись друг за друга,

эти слова прозвучали чарующей музыкой.

Но даже один на один женщине недостаточно голословного заявления, она добивается подтверждения истины, и я спросила:

– Кто тебе об этом сказал?

– Папа, - выпалил мой сосед, продолжая водить голубыми шариками.

– Неправда, - уличила я его во лжи.
– Признайся, ты сам сочинил?

– Сам, - не замедлило чистосердечное признание.

К небесным глазам Анатолия прилагались круглые розовые щеки, выпуклый невозмутимо-чистый лоб и красные пухлые губы, которые в данный момент обсасывали палец.

Я присела перед собеседником, упиваясь его нежным и открытым взором.

– Толюня, ты прелесть, - сказала я.

– Я?

– Ты, Толюня.

– Я один?

– Ты единственный.

В ответ на мои слова темный угол за приоткрытой кухонной дверью отозвался горьким и обиженным ревом. Взгляд Толюни потяжелел, две белесые черточки над глазами сдвинулись к переносью. С осуждением и грустью взирал на меня мой молодой сосед. Оказывается, мы в коридоре были не одни. Свидетельницей нашего объяснения была сестра Толюни Лика.

– Ликочка, не плачь, ты тоже прелесть!
– поторопилась успокоить я.

Глаза Толюни вновь обрели небесную безмятежность.

Толя и Лика были близнецами, им стукнуло по три с половиной года. С первого дня на белом свете им все перепадало поровну, пополам. И день рождения был один на двоих, и коляска одна, в которой они выкатывали на бульвар, и одинаковые ласковые слова, которыми их награждали. Друг без друга они не ложились спать, вместе купались и дружно ревели.

Были еще старшие, Нина и Володя, но те уже ходили в школу, а малышей мама отвозила в детский сад. Близнецы и в трамвае сидели, держась друг за друга.

Воспитательница жаловалась, что с Паньковыми-двойняшками сущая беда, крику не оберешься, если разлучишь даже в неотложном случае.

Они и в школу пошли, взявшись за руки, и сидели все годы на одной парте. Вместе ездили в пионерские лагеря и к родственникам в деревню. Ни на один день Толя и Лика не расставались. Но как у всех мальчиков и девочек, у них со временем вкусы разделились. Лика плавала в бассейне, крутила "хулахуп". И перед зеркалом тоже крутилась. Непонятно, как и когда из насупленной девчонки-плаксы она превратилась в хорошенькую, рослую девушку. Лика готовилась в вечерний вуз, а пока работала в каком-то мудреном исследовательском институте.

Толюня раскинулся в плечах, был на голову выше сестры и когда выходил утром на кухню умываться, то казалось, что за ночь он вырос еще немножко. Он перегнал брата и отца и в нашем дворе был известен под названием "Длинный Толька". Но внимательные широко раскрытые глаза по-прежнему соперничали ясностью с небесами. Впрочем, и самое безоблачное небо не остается

бесконечно таковым, на нем назревают облака. В глазах Толюни созревало упорство. Вся семья была против, отговаривали, ругали, пугали авариями и автоинспекцией, но он настоял на своем и, окончив, школу, поступил учиться на шофера. И вскоре на одной из стоянок такси появилась "Волга", прошедшая капитальный ремонт, и рядом новый шофер, молодой, высокий, очень застенчивый и очень симпатичный.

Автомашина с шашечками дожидалась под окнами нашей квартиры, когда Толя приезжал обедать, и родители гордились: на ноги мальчик встал. Самостоятельный. Взрослый.

А в конце лета Толюня, как маленький, слонялся по двору с ребятами. Они не доставали ему и до плеча, и посторонние люди, те, кто ничего не знал, осуждали: вот ведь связался с младенцами, дылда. Но мы-то знали: Толюня прощался.

Он прощался с площадкой, обнесенной высокой сеткой, за которой зимой гоняли в хоккей, а летом в футбол, если там белье не сушилось. Он прощался с кинобудкой выходящего на наш двор маленького кинотеатра. Здесь четыре года назад девушка-киномеханик разрешала Толе помогать ей, и он влюбился. Нет, не в девушку, а в кинобудку, в жужжащий белый сноп света... И даже со злющим дворничихиным кобелем прощался Толюня.

Говорят, что в жизни мужчины есть три знаменательных дня: когда он женится (в первый раз), становится отцом (в первый раз) и дедушкой (тоже впервые). Но самый знаменательный, разграничивающий надвое бытие, - это, пожалуй, тот день, когда юноша идет служить в армию. Мальчик становится мужчиной, он идет выполнять свой мужской долг... Вся жизнь расчерчивается на три полосы: до армии, в армии и "после". Все, что "до", в один день, в один час остается за порогом.

Анатолия провожали утром. Семейство Паньковых проснулось, едва рассвело. Сестры и мать успели всплакнуть, а старший брат Владимир, отслуживший давным-давно, силился вспомнить, что же это он хотел сказать Тольке самое главное, хотя надавал уже кучу квалифицированных советов.

Паньковы подходили к стадиону, где был назначен сбор, и солнце светило лишь им, и умытое, свежее, расцвеченное девичьими нарядами утро предназначалось лишь тем семьям, что шли на стадион со своими сыновьями.

Призывников было всего двадцать, а провожающих, наверно, две сотни.

– Толька, глянь, узнаешь, Толь?
– воскликнула Лика. Все повернули головы, и мать заплакала снова.

Напротив стадиона высилось крыльцо того детского сада, куда водили малышей Паньковых, и сейчас чья-то мама вела своих мальчика и девочку. Толя погрустнел.

– Ну, что ты скис? Улыбнись!
– сказала старшая сестра Нина. Ты посмотри, какими молодцами глядят другие ребята.

Толя послушно улыбнулся. Но с другими ребятами он равняться не мог, у него не было подружки, а тех, всех девятнадцать, провожали девушки.

Одна пара, зайдя за кусты, целовалась. Кусты были низкие, и две юные, приникшие друг к другу белокурые головы были, как два золотых цветка, выросших вместе.

– Зачем они пошли туда?
– недоумевала Лика.
– Все равно же их видно. Вон другие целуются на лавочках, и никто им не мешает.