Самвэл
Шрифт:
Немного погодя туда, где уже расположились его всадники, подоспело еще несколько конных отрядов. У спарапета отлегло от сердца — он ждал именно их. Но все-таки собрались пока не все, нескольких отрядов все еще недоставало.
Начальник вновь прибывших всадников подошел к спарапету.
— Ну, узнал, что надо? — нетерпеливо спросил он.
— Узнал, — отозвался спарапет.
— Ну и что?
— Все в порядке. Только вот наши что-то задерживаются. Что могло случиться?
— Подойдут, надо полагать. До утра еще далеко.
— Но и отсюда до персидского
— Тем лучше! По крайней мере, будем видеть, что делаем, и не станем пробираться ощупью, как слепые.
Спарапет усмехнулся, но ночной мрак скрыл от собеседника эту насмешливую улыбку.
— Ты изрядно-таки уверен в себе, Месроп.
— Не изрядно, а совершенно уверен — в моих конниках, Мушег, — отрезал собеседник, невысокий, худощавый юноша.
Это был Месроп Маштоц, человек маленького роста и большого красноречия. Их разговор прервали какие-то странные глухие звуки; непонятно было, откуда они доносились. Оба насторожились.
— Трубы и барабаны, — определил спарапет. — Это со стороны персов.
— Что бы это значило? — спросил Месроп с некоторым беспокойством.
— Это ежедневный утренний обряд, — успокоил его спарапет, — Скоро рассвет, вот они и трубят в трубы и бьют в барабаны, чтобы люди проснулись, встали и приготовились поклоняться восходящему солнцу.
— Вот и прекрасно, пусть встают. А то как-то нехорошо нападать на спящих.
— Это пока первый призывный сигнал. До восхода солнца он повторится еще дважды.
Они прохаживались по берегу уже вдвоем, пока не подоспели запоздавшие полки. Спарапет и Месроп кинулись навстречу. Увидев их, высокий и статный предводитель прибывших быстро соскочил с коня и обнял обоих.
— Вы, наверное, заждались меня, — сказал он извиняющимся тоном. — Но вина не моя. Дорога, по которой мы ехали, оказалась совсем непроезжей. Кони увязли, еле двигались. Вчерашний дождь сильно размыл дорогу.
— Значит, придется дать передышку вашим коням? — спросил спарапет.
— Непременно. Они совсем выбились из сил.
Этот величавый, полный сил и энергии человек был Саак Партев, сын католикоса Нерсеса Великого. Его всадники разместились чуть поодаль от приехавших раньше, а он, спарапет и Месроп отошли в сторону и уселись на мягкой травке, прямо на берегу. Спарапет сообщил им все, что узнал от лазутчиков. Тут же, под открытым небом, состоялся военный совет и длился до тех пор, пока со стороны персов снова, уже во второй раз, не зазвучали трубы и барабаны. Таинственный сигнал заставил их поторопиться. Он призывал благочестивых приверженцев религии Зороастра к молитве, к поклонению дневному светилу, а армянских воинов-мстителей — к оружию, к кровавой битве...
Военачальники приказали собраться и выступить. В третий раз трубы и барабаны должны были возвестить появление лучезарного светила. Они решили к этому сроку быть на месте.
Было далеко за полдень. Персидский стан являл собою плачевное зрелище. Полуобвалившиеся шатры по-прежнему стояли на своих местах, но они обезлюдели. Персидских воинов не было,
Самого царя царей не нашли ни среди убитых, ни среди пленных. Некоторые, в том числе и персы, говорили, что он бежал в самом начале боя, переодевшись в платье одного из слуг, чтобы ускользнуть неузнанным. Всадники помчались во все концы, надеясь догнать его.
Шатры царя и все их несметные богатства достались победителям. В их руках оказался даже гарем с красавицами со всех концов света, в том числе и сама царица цариц Персии. В гареме была и царевна Ормиздухт, нареченная Меружана Арцруни. Армянская стража с оружием в руках окружила гарем сплошной цепью, сделав его полностью недоступным.
На площади, перед расположенным в виде подковы станом выстроили пленных. Из их толпы отделили, как овец от козлищ, представителей знати. Когда отобрали всех знатных пленных, число их достигло шестисот. Это были военачальники разного звания.
Посреди площади, высоко в воздухе, торчало насаженное на кол тело в белой одежде. Это был верховный жрец, тог самый злодей, который у развалин Зарехавана сажал на кол жен и дочерей армянской знати. Все взоры были устремлены на его труп.
Рядом с великолепными шатрами Шапуха была разбита простая солдатская палатка спарапета Армении. Оттуда ему было хорошо видно поле недавней битвы со всеми радующими победителя приметами победы. Спарапет сидел в скромном походном кресле, которое никак не подобало ни его званию, ни его славе. Вокруг стояли соратники по оружию, армянские военачальники, первыми среди которых были Саак Партев и Месроп Маштоц.
Все молчали, но на их лицах ясно читались недовольство и раздражение, как это бывает обычно после ожесточенных споров. Сам спарапет был угрюм, и его беспокойные пальцы непрестанно теребили красивые черные усы, словно те мешали снова излиться из уст потоку огнедышащих слов, который он всего несколько минут назад обрушил на своих соратников. Не менее раздражен был и Саак Партев. Он давно бы махнул на все рукой и покинул палатку спарапета, если бы его не удерживало чувство воинского долга. Малорослый Месроп тоже чувствовал себя не в своей тарелке и, как говорится, не вмещался в собственной коже: вертелся, ерзал, словом, сидел, как на иголках.
Что же повергло их всех в такое волнение? Отчего в минуты, когда столь естественно упоение радостью победы, в которой одной — и вся слава воина и все его утешение, они, напротив, были охвачены глубоким взаимным недовольством?
Сдерживаемое раздражение, которое продолжало нарастать во все время этого минутного затишья, несомненно, вот-вот выплеснулось бы вновь, если бы не вошел один из телохранителей спарапета и не доложил, что привели главного палача. Когда того поставили перед спарапетом, Мушег спросил: