Самая подходящая леди

20 августа 1817 года

Лондонский особняк маркиза Финчли

Кавендиш-сквер, 14

Хью Теодор Данн, граф Брайерли, много лет снося хихиканье, пронзительные вопли и неприкрытые взрывы хохота, великолепно понимал, что старший брат существует прежде всего для того, чтобы младшим сестрам было над кем потешаться. ьчжцчх Как-никак батюшка с матушкой наградили его четырьмя такими негодницами. Одного наследника им

показалось мало — требовался второй, так сказать, про запас, — но в последствии им удалось произвести на свет только девчонок, которые превратили подтрунивание над братом в своего рода искусство.

— Список! — воскликнула старшая из его сестер, Кэролайн, едва не всхлипывая, так сильно она хохотала. — Джорджи, ты слышала, что только что попросил Хью?

Возможно, ему не следовало высказывать свое пожелание в присутствии лучшей подруги сестры, поскольку леди Джорджина Соррелл также сотрясалась от смеха.

— Вот дьявольщина, что в этом такого уж смешного? — возмутился Хью, начиная ощущать, как в нем закипает раздражение. — Разве не ты тысячу раз твердила мне, что я должен жениться, если не хочу, чтобы мой титул унаследовал Подкрадывающийся Саймон. И вот, когда я готов смиренно сунуть голову в супружескую петлю, ты едва не лопаешься от смеха, настолько тебе это кажется забавным.

— Я действительно считаю, что ты должен жениться, — ответила Кэролайн. — И даже уверена, что повторяла это раз тысячу, не меньше. Но теперь, решившись наконец пойти к алтарю, ты хочешь, чтобы я тебе и жену выбрала?! — И она снова начала всхлипывать. — Чтобы я составила тебе список?

— Простите, — заговорила Джорджина, слегка задыхаясь. — Я определенно не думала смеяться. Мне следует вас оставить поговорить с глазу на глаз. Я уезжаю.

Сквозь ее пальчики прорывались смешки — и Хью, не сдержавшись, широко улыбнулся. Ему всегда нравилась Джорджи, даже в те годы, когда еще носила детские платьица, в последнее же время улыбка стала редким явлением на ее лице.

— Оставьте свои шуточки, — приказал он обеим. — Мне недосуг слоняться по бальным залам и самому во всем этом разбираться. Вы же постоянно крутитесь в подобных местах и знаете все поголовье; просто-напросто укажите мне женщину с приличной родословной и здоровыми зубами.

— Похоже на покупку герефорда[1], — заметила Джорджина подруге.

— Речь не о корове, — уточнила Кэролайн. — О лошади. Ты же знаешь Хью: конюшни — вот о чем он думает дни и ночи напролет.

— Ау, я здесь, никуда не ушел, — напомнил Хью. — Можете глумиться на все лады, но я жду списка.

— Хью, — произнесла Кэролайн.

Он поднял бровь.

— Ты серьезно?

Собственная сестра вдруг не принимает его всерьез — чертовщина какая-то.

— У меня совершенно нет времени охотиться на жену, — объяснил он. — Каро, я объезжаю нового жеребца. Он…

— Минуточку, — встряла Джорджина. — Почему вы вообще решили жениться? — Смеха в ее голосе как не бывало.

— Он наконец повзрослел, — небрежно обронила Кэролайн. — Не скажу, что в двадцать восемь это слишком скоро.

Джорджина нетерпеливо махнула рукой.

— Что-то

подвело его к этой мысли, Каро. — Джорджина повернулась к Хью. Она обладала изящным подбородком, но, провалиться Хью на этом месте, если тот сейчас не был похож на бульдожий. — Так что же произошло?

Хью уставился на нее. Он знал Джорджину с той поры, как ей исполнилось пять. Их матери были близкими подругами, посему они каждое лето проводили вместе. Не то чтобы последние несколько лет он часто виделся с ней… по правде говоря, они ни разу по-настоящему не беседовали с самых похорон ее мужа. А это было, кто бы подумал, два года назад?

— Хью? — окликнула Кэролайн, тоже перестав смеяться.

— Не стоит делать из мухи слона, — произнес он, задумавшись, когда это глаза Джорджины успели превратиться в два мрачных колодца. Когда-то — девчушка-хохотушка, теперь же — истинная матрона. Вдова, хотя ей не больше двадцати пяти — они с Кэролайн одного возраста.

Джорджина сидела, вытянувшись в струнку, всецело сосредоточившись на нем.

— Меня сбросил Ришелье, — признался Хью.

— Но ведь тебя же не раз сбрасывала лошадь, — удивилась Кэролайн.

Угол его рта слегка дернулся.

— Естественно. Нельзя объездить лошадь — и речь даже не о тех лошадях, которых я предпочитаю, — и не сломать при этом пару-тройку костей.

— Но этот раз произошло что-то еще, — заявила Джорджина. — Так что же?

— Я отсутствовал, — неохотно признался Хью.

— Отсутствовал? — эхом переспросила Кэролайн. — Где?

— Был без сознания. Совершенно. В коме, или как там это называют.

— И сколько дней? — спросила Джорджина. Голос ее звучал ровно и спокойно. Конечно, ведь она наблюдала, как умирал ее муж. Бедняга промучился несколько месяцев… точнее, целый год.

— Неделю, — безропотно ответил Хью. — Меня не было целую неделю.

— Почему же я не знала? — вскричала Кэролайн. Ее большие голубые глаза наполнились слезами — вот именно поэтому он и не хотел ей ничего рассказывать, вообще.

— Для подобных случаев у Пеккеринга имеются четкие указания. И он их придерживался.

В комнате повисла минутная пауза.

— Пеккеринг — ваш грум? — поинтересовалась Джорджина.

— Камердинер, — уточнил он. — Я доверил бы ему свою жизнь.

— Он хоть позвал доктора? Такой пункт есть в указаниях?

— Разумеется. Но какой в том прок? Вы же понимаете. После удара по голове вы либо очнетесь, либо нет.

— А если вы все же очнетесь, то можете остаться калекой до конца своей жизни, — проговорила Джорджина. Лицо ее побелело настолько, что проступили все ее веснушки. Джорджина всегда отличалась бледной кожей. Это свойственно всем огненно-рыжим.

— Я здоров, — резко возразил Хью. — И совершенно compos mentis[2]. — Не сказать, что он совсем уж не испугался, особенно когда к нему не сразу вернулось зрение. Он очнулся и целый день лежал в кромешной темноте, и именно тогда Хью понял, что пришло время произвести наследника. Либо так, либо придется отказаться от тренировки лошадей. Жена представлялась крайне предпочтительным вариантом.