Чтение онлайн

— Алена! — неожиданно весело крикнул Людомиров. — Шарапов! Не жизнь, так хоть честь мою спаси!

Весь день Алена служила буфером чужих страстей. Сначала почему-то именно ей все актеры театра сочли своим долгом пожаловаться на следователя Терещенко и его «разбойничьи правила ведения следствия», потом Илья Ганин долго изливал ей свою душевную боль, что его «никто не любит и не понимает», затем тетка Тая хныкала, сокрушаясь, что годы молодости «давно миновали» и «Вячеслав Иванович, то есть Горыныч, далек от нее так же, как Герцен от народа». Напоследок в костюмерную опять ворвалась Настена, уже посиневшая от рыданий, и сообщила (пятый раз

за день), что выяснение отношений с Коржиком по телефону не привело ни к каким положительным результатам. Она-де еще раз убедилась, что тот ее не любит, и теперь готова с ним расстаться раз и навсегда. Сотряся воздух столь гневной тирадой, она снова понеслась к телефону — «расставить все точки над «и» и понять, действительно ли между ними все кончено».

Когда дверь за ней захлопнулась, Алена обхватила голову руками.

— Не понимаю, чего ты тут торчишь? — проворчала тетка Тая, демонстративно медленно надевая пальто. — Ну у меня работа — мне простительно. А ты?

— Я жду гуру, — выдохнула Алена в ладони. — Не могу понять, почему все забыли о том, что он мне сказал. Он ведь подошел и громко заявил, чтобы все слышали: «Она знает. Она видела. Она скоро догадается!» Я уже голову поломала — ничего я не видела, ни о чем не догадываюсь. Вот я и хочу с ним поговорить.

— Я думаю, что он уже все рассказал Вадиму, — красуясь перед зеркалом, тетка надела высокую шляпку с небольшими полями — последний писк осенней моды. — Без пятнадцати семь — гуру не выпустят до утра. Поедем ко мне, а то после его заявлений оставлять тебя одну как-то боязно.

— Терещенко обещал за мной заехать, — с ходу соврала Алена.

— Тогда, может быть, подождем вместе? — Тая повернулась к племяннице.

— Ты потрясающе выглядишь! — улыбнулась ей Алена и добавила: — Не волнуйся, в театре полно народу. Ничего со мной не случится. Вот-вот опять заявится Настена…

Дверь распахнулась, и на пороге действительно появилась Настя.

— Сейчас Коржик приедет, — равнодушно сообщила она, хотя вид у нее был довольный.

— В таком случае я ухожу, — поспешно объявила тетка Тая, которую Настины разговоры о Коржике и о непростых отношениях с ним порядком поизмотали за день.

— Как, ты собираешься пропустить финал-апофеоз? — удивилась Алена. — Бурное примирение, с лобзаниями и посыпанием головы пеплом?

— Если вы позволите, — Тая стремительно покинула костюмерную, на прощание взяв с племянницы слово, что та позвонит ей, когда доберется до дома.

— У нас паника, — сообщила Настя, садясь в кресло, — Людомирова все нет, и главного нет. Игорь Гуров, ну, который дублирует Людомирова, простыл и хрипит, как бронхиальная астма во плоти. Как он будет говорить на сцене? Рита отпаивает его чаем с лимоном, только это не помогает. А Ганин шатается по коридорам какой-то странный, глаза горят. На меня так зыркнул, что я забыла, как меня зовут.

— Что говорят об убийствах?

— С ума сошла! — возмущенно воскликнула подруга. — Кто сейчас об этом помнит?! Зрителей уже полный зал, а у нас не ясно, кому выходить на сцену. Леночка — наш помощник режиссера — в истерике. Ганин, как я сказала, в полной отключке. Некому взять власть в свои руки.

— Бери ты.

— Кто мне ее даст? — Настя даже подскочила в кресле.

— А кто отнимет? — резонно ответила Алена.

— Ты думаешь? — все еще колеблясь, Настя поднялась.

— Изобрази деятельный энтузиазм, за тобой потянутся, — подбодрила ее Алена. — Проблема в том, что никто не может взять на себя ответственность и поднять занавес.

— А с чего начать?

— С того, что ты обычно делаешь перед спектаклем — оповести всех, что начало через пять минут, что готовность номер один, ну и так далее в том же духе. Только будь бодрее.

— Ты молодец! — в Настиных глазах загорелось истинное восхищение. —

Все, я пошла.

У двери она остановилась:

— Передашь Коржику, чтобы валил ко всем чертям?

— И не подумаю, — усмехнулась Алена.

— Что-то у меня ноги, как ватные, — призналась подруга, вцепившись пальцами в косяк.

— О, господи! — Алена подскочила и, раскрыв дверь, вытолкала ее в коридор. — Мне, что ли, выполнять твою работу?!

— О! — на них чуть не налетел Людомиров.

— Выпустили! — хором вздохнули девушки.

— А куда они денутся, — хохотнул он.

— Так я пошла, — Настя решительно ринулась на обход гримерных.

— Удачи! — крикнула ей вслед Алена. Та только кивнула.

— А гуру? — Алена схватилась за ускользающий рукав людомировской куртки.

— И его, — поспешно ответил тот, всем телом подавшись вперед. — Вместе на такси сюда летели. Да вон он пошел.

В дальнем конце коридора действительно мелькнули белые одежды и скрылись за поворотом.

— У него же после спектакля тайная вечеря.

— В каком смысле?

— Ты что, не знала? — усмехнулся актер. — Он же каждый вечер ровно в девять за сценой воздает молитвы со своими последователями.

— Мне нужно с ним поговорить.

— Ха! С ним все хотят поговорить, только никому пока не удалось это сделать. Он молчит. На Петровке его пять следователей терзали — нулевой результат. А в такси ехали, я его спрашиваю: «Кто убийца? Скажи, — говорю, — сволочь. А то на метро добираться будешь». Он только хмыкнул. Может, действительно, тебе удастся выяснить. Не знаю, сходи к нему в этот его кружок, авось растает его ледяное сердце. Надоело трястись в постоянном ожидании нового безвременно усопшего.

— Пять минут! — прокричала Настя.

— Все! До завтра. Я лично после спектакля — домой, мыться. Такое на меня гнетущее впечатление произвел отдел по расследованию убийств, что очень хочется принять душ.

Он унесся, оставив Алену в глубоких раздумьях над смыслом жизни. Правда, не своей жизни.

Спектакль прошел на редкость гладко. Настена была на высоте, координируя выходы актеров и работу остальных участников спектакля. Пока она носилась по театру, Алена, предприняв неудачную попытку разыскать гуру, вернулась в костюмерную. Только здесь, в тишине, она наконец позволила себе спокойно сесть и подумать. «Вероятно, дело близится к развязке», — неожиданно пришло ей в голову. Это был даже не вывод, к которому обычно приходят после долгих и мучительных размышлений. Она определила это, как некую внутреннюю уверенность, некую общую готовность всего своего организма к тому, что убийца вот-вот даст о себе знать. Чем это было продиктовано? По большей части, конечно же, заявлением отца Гиви, который наверняка знает или видел больше остальных. Кто же он все-таки такой, этот гуру? Федоров красочно описывал их встречу рядом с закусочной «PAPAY», расположенной где-то между Лос-Анджелесом и Голливудом. Оказавшись неподалеку от «Фабрики американских грез», Федоров просто не мог не посетить это место. И вот по дороге они с другом решили перекусить в той самой забегаловке, где подавали отличного цыпленка в кляре. Остановили машину, вышли и тут увидели до того странную фигуру, что напрочь позабыли о еде. Отец Гиви, а странной фигурой оказался именно он, сидел по-турецки в центре парковочной площадки и медленно выводил руками в воздухе большие круги. Он был все в той же белой кофте с капюшоном, закрывающим лицо, в тех же белых джинсах и белых кроссовках. Федоров с другом прошли было мимо — в конце концов, мало ли сумасшедших фанатиков в Калифорнии. Друг так и заметил Вениамину: мол, «еще один шизик». И принялся рассказывать о том, как недавно в аэропорту трое мусульман прямо посреди зала ожидания расстелили коврик и «бились бошками об пол, воздавая хвалу Аллаху».