Чтение онлайн

— Половинов, пойдём с нами, — позвал канцеляриста Аксёль. — Доктор прибыл, поп уходит. Пора, мой свет. Дохлятинку в камеру и айда!

— Мы как раз кончили,… — Канцелярист Половинов поднял от писанины туманные глазки. — Только он не подпишет, не может, ты его поломал. Ничего, копиисту пойдёт и так… Идём, мой свет. Ребята, уносите!

Аксёль, доктор и Половинов покинули пытошную прежде, чем ребята принялись уносить.

«И слава богу!..» — в который раз подумал доктор.

Половинов прихватил с собой поднос

с пером, чернильницей, песком и бумагой и нёс его бережно, в вытянутых руках.

— А где твои орудия? — спросил он Аксёля. — Или с голыми руками идёшь?

— Воот. — Кат поиграл между пальцев шёлковым шнуром, сделал кошачью колыбельку и тут же распустил её. — Воот.

— Что мы делаем? — спросил недоумевающий Ван Геделе у обоих.

— Казнь, — пояснил для него Аксёль. — Деликатная, без пролития, по секретному распоряжению Синода. Приговор вчера прошёл, казнь на сегодня. У нас все экзекуции проводятся в восемь пополуночи, по регламенту…

— Как и в «Бедности», — припомнил доктор.

— Видишь, знаешь. Но тут лютеранин, а лютеранский поп у нас придворный, он поздно прибывать изволит, соня. Я и за тобою попозже прислал — что попусту сидеть, если поп задержит. Вот мы и на месте. Поп ещё там?

Аксёль спросил это у единственного солдата, стоящего перед дверью камеры.

— Там, — кивнул солдат.

— Болтушка, — нежно сказал про попа Аксёль и повернулся к доктору. — Ты не заходи с нами. Мы кликнем, и — зайдёшь. Это тяжко поначалу, мой свет…

Доктор машинально кивнул. Он слушал два голоса из-за двери, оба воркующие, жалобные, и всё пытался понять, чей из них — чей. Который — пасторский, а который — жертвы.

— Не слушай, — сказал Половинов, — не утруждайся. Пастор потом отчёт нам напишет, и там всё будет.

— А тайна исповеди?

— Пустоэ, — в духе Мирошечки отвечал Аксёль.

Видать, греческая манера «экать» оказалась для всех заразной.

Дверь клацнула, вышел поп. Он был молодой, но уже лысый, с неуместно нарумяненными щёчками. Поп наклонил голову, приветствуя господ у двери, и тут же почти бегом побежал по коридору прочь.

— Создание нежное, гордое, — определил попа Половинов.

— Бироновский поп, — пояснил для доктора Аксёль, как будто это должно было всё про попа рассказать, — дюков исповедник. Мы идём, и мы кликнем тебя, Ван Геделе.

Конечно, они его кликнули. Потом, когда всё было кончено. Доктор потрогал мёртвому шею, с усилием прикрыл его выпученные глаза — как-никак, удавленник. Половинов подошёл со своим канцелярским подносом:

— Подпишись. Вот тут, где галка.

Доктор расписался.

— Всё. — Половинов присыпал песочком густо исписанный лист. — Свободен, мой свет. Можешь домой отправляться.

— А больные?

— Это не тебе, — в который раз повторил Аксёль, целомудренно прикрывая мёртвого рогожей. Видать, Ван Геделе слишком уж на него таращился. —

Тюремный доктор не лечит. Ты разве не понял? Вы и зовётесь у нас — Леталь-первый, Леталь-второй… Ты, выходит, будешь Леталь-третий. Нет, если арестуют какую персону, может, тебя призовут и лечить. Но при мне подобного не было. Трупы вскрывали, это да… — Аксёль задумался, вспоминая, мечтательно вздохнул, потом встрепенулся, словно стряхнув с себя ностальгию. — Нет, наши доктора, конечно, не дёргают висельников за ноги, но они и не лечат. Леталь, понимаешь? Ле-таль.

Доктор спустился на улицу. Снег после крепостного полумрака показался ему столь ярок, что заслезились глаза. Дымок, завиваясь, летел от кухонных труб, и дровни проехали, теряя по пути сено. Кошка с аппетитом вылизывалась в снегу, акробатически задрав ногу, и воробьи дрались над конскими яблоками. Солнце играло в сосулях…

— Так хорошо, и ненадолго забываешь, что в аду…

Недавний бироновский поп, уже в бобровой шубке и в пуховой шляпе, тоже стоял на крыльце и пальчиком улавливал брызги, падающие с сосулек. Доктор присмотрелся к нему, прищурясь на ярком свете, и вдруг увидел, что пастор плачет — светлые слёзы бегут и бегут из глаз его, смывая румяна.

— Напьёмся, падре? — предложил ему доктор. — Или вам нельзя?

— Нам нельзя, — согласился поп, но тут же продолжил: — Я в мирское переоденусь, и станет — можно. И мы поедем с вами, тюремный новый доктор, и пить, и даже играть. Потому что иначе я просто вытошню своё сердце.

Оса принялась любопытствовать ещё по дороге, в санках.

— А вы, Аделина, обер-гофмаршала видели?

— Конечно, видела, он ведь мой начальник, — несколько удивилась вопросу девица Ксавье.

— И он в самом деле такой-растакой красавец?

— Красавец, — согласилась художница, — но превредный. Да вы и сами его увидите, и скоро. Непременно.

Оса решила — раз увидит, то и нечего дальше выспрашивать, и начала про другое.

— А что мы будем рисовать — опять птичек?

— Нет, Анна Артемьевна не столь прихотлива, у неё всего лишь цветы на плафоне.

— Цветы я умею, — обрадовалась Оса.

— Вот и попробуете. Если что, я подправлю. А давайте на «ты»?

Оса на радостях кивнула так скоро, что прикусила губу.

В доме Волынских девицу-художницу уже ждали. В комнате, предназначенной для росписи, прислуга укутала тряпками мебель и застелила мешковиной драгоценный наборный паркет. Несмотря на раннее утро — не было ещё и полудня — заказчица, Анна Артемьевна, явилась взглянуть на эскизы.

То был нежданный сюрприз для Осы — не успели они с мадемуазель повязать на талии передники и волосы прикрыть косынками от краски, как в комнату прибежала девчонка, всего-то года на два старше Осы, и Аделина поклонилась ей по-мужски (глупо ведь приседать, когда ты в штанах):