Чтение онлайн

Но в этих рассказах слышится элегическая нотка, чуется грусть о невозвратном прошлом.

Прежней власти, прежнего положения не вернешь.

"Иваны", эти аристократы страданий, родились под свист плетей, комлей и розог. Вместе с ними они и умрут.

Храпы

"Храпы" - вторая каста каторги.

Им хотелось бы быть "Иванами", но не хватает смелости. По трусливости им следовало бы принадлежать к "шпанке", но "не дозволяет самолюбие".

"Храпы" не стоят того, чтобы над ними долго останавливаться. Это те же "горланы" деревенского схода. Когда в тюрьме случается какое-нибудь происшествие, какая-нибудь "заворошка", храпы всегда

лезут вперед, больше всех горланят, кричат, ораторствуют на словах, готовы все вверх дном перевернуть; но когда дело доходит до "разделки" и появляется начальство, "храпы" молча исчезают в задних рядах.

– Ты что ж, корявый черт?
– накидывается на "храпа" тюрьма по окончании "разделки".
– Набухвостил, да и на попятную?

– А то что ж? Один я за всех вперед полезу, что ли? Все молчат, и я молчу.

И "храп" начинает изворачиваться, почему он смолк при появлении начальства. Но зато пусть-ка еще раз случится что-нибудь подобное, - он себя покажет!" Название "храп" насмешливое. Оно происходит от слова "храпеть". И этим определяется профессия храпов: они "храпят" на все. Нет такого распоряжения, которое они сочли бы правильным. Они в вечной оппозиции. Все признают неправильным, незаконным, несправедливым. Всем возмущаются. Задали человеку урок, хотя бы и нетрудный, посадили в карцер, хотя бы и заслуженно, не положили в лазарет, хотя бы и совсем здорового, - "храпы" всегда орут, конечно, за глаза от начальства:

– Несправедливо!

Каторге, которая только и живет и дышит, что недовольством, это нравится. Там, где много недовольства, всегда имеют успех говоруны. А каторга к тому же любит послушать, если кто хорошо и "складно" говорит. Эта способность ценится на каторге высоко. Среди "храпов" есть очень недурные ораторы. Я сам слушал их с большим интересом, удивляясь их знанию аудитории. Какое знание больных и слабых струн своей публики, какое умение играть на этих струнах! Благодаря этому "храпы" иногда, когда тюрьма волнуется уж очень сильно, приобретают некоторое влияние на дела. Они "разжигают". И не мало тюремных "историй", за которые потом телом и кровью расплатилась бедная, безответная "шпанка", возбуждено "храпами". "Шпанке", по обыкновению, влетело, а "храпы" успели вовремя отойти на задний план.

"Храпы" по большей части вместе с тем и "глоты", то есть люди, принимающие в спорах сторону того, кто больше даст. Они берутся и защищать и обвинять, - иногда на смерть, - за деньги. Попался человек в какой-нибудь гадости против товарищей, "храпы" за деньги будут стоять за него горой, на тюремном сходе будут орать, божиться, что другого такого арестанта-товарища поискать надо. Захочет кто-нибудь насолить другому, он подкупает "храпов". "Храпы" взводят на человека какой-нибудь поклеп, например, в наушничестве, в доносе, из своей же среды выставляют свидетелей, вопиют о примерном наказании. А тюрьма подозрительна, и человек, на которого только пало подозрение, что он донес, уже рискует жизнью. И сколько жизней, ни за что ни про что загубленных этой несчастной, темной, озлобленной тюрьмой, пало бы на совесть "храпов", если бы у этих несчастных была хоть какая-нибудь совесть.

У "храпов" бывает два больших праздника в год, - весной и осенью, когда приходит "Ярославль" вывалить на Сахалин новый груз "общественных отбросов". Тогда "храпы" орудуют среди новичков. Растерявшиеся новички, по неопытности, принимают "храпов", действительно, за "первых лиц на каторге", по повадке даже путают их с "Иванами" и спешат, при помощи денег, заручиться их благоволением.

В обыкновенное же время "храпы" живут на счет "шпанки". Эта бедная, беспощадная, беззащитная арестантская масса дрожит перед наглым, смелым "храпом".

– Ну его! Еще в такую кашу втюрить, - костей не соберешь!

И откупается.

Игроки

На каторге, где все продается и покупается, и притом продается и покупается очень дешево, человек, у которого есть деньги, да еще шальные, не может не иметь влияния.

"Игрок", кроме игры, ничем больше и не занимается. Шулера - они все. И когда "игрок" играет с "игроком", это, в сущности, только состязание в шулерничестве. В то время, как один мечет подтасованными картами, другой делает вольты, меняя карты, под которые подложен куш. Но да спасет Бог, заметить: "Да он мошенничает!" Тюрьма изобьет до полусмерти.

– Не лезь не в свое дело!

Если "игрок" особенно ловкий шулер, он носит почетное имя "мастака".

Около "игрока" кормится слишком много народу, чтобы он не имел веса и значения. Во-первых, "игрок" никогда не отбывает каторжных работ, - он нанимает за себя "сухарника". Затем "игрок" всегда имеет "поддувалу", иногда даже несколько, которые убирают его место на нарах, стелют постель, бегают за обедом, заваривают чай. "Игрок" дает заработок майдану, получающему десять процентов с банкомета и пять с "понтеров". Благодаря "игроку", зарабатывает и "стремщик", который караулит у дверей, пока идет игра, и получает за это тоже мзду. Через "игрока" пускают в оборот свои деньги и "отцы", - ростовщики, когда появляется неопытный или новичок, - а у "игрока" нет достаточно денег, - они "кладут банк" и выигрывают наверняка. Наконец, "игрок" человек "фартовый". Деньги у него шальные, - ему "ничего не составляет" и так, здорово живешь, человеку три-пять копеек дать.

В лице всей этой оравы "игрок" всегда имеет свою партию, которая готова его поддержать, когда угодно, в чем угодно. Он может изменять постановления тюремного схода, - за него много народа. С ним страшно ссориться. Велит отлупить - отлупят. К нему нужно подольщаться: прикажет помиловать - помилуют. К тому же от него "завсегда мало-мало перепасть может", что среди нищих, конечно, играет огромную роль.

И "кочевряжатся" же зато "игроки", пока они в силе. И "измываются" же над товарищами. Каких только диких форм издевательства не приходит им в голову. Был у меня в одной из тюрем знакомый "игрок", за которым я охотился, как за интересным типом. Бедняга "попал в полосу", ему не везло. "Игроки" всегда франты, а тут с него даже лоск сошел. Ходит злой, раздражительный, вечно хмурый. С себя уж даже проигрывать начал, - часы серебряные продул, предмет величайшей гордости. Плохо!

– Что, брат, в "жиганы" попадаешь?

– К тому идет!

Только прихожу как-то в тюрьму, - батюшка, да это он ли? Не узнал даже сразу. Развалился на нарах, покрикивает. "Поддувала" еле-еле все его капризы исполнять успевает.

– Что, - кричит, - Матвей Николаевич сегодня обедать будет?

"Поддувала" подносит обычную лаханочку с баландой.

"Матвей Николаевич" приподнялся, поглядел и в лаханочку плюнул.

– Собак этим кормить. Кому, дура, подал? Станет Матвей Николаевич это есть? Дальше что есть?

"Поддувала" положил на нары нарезанный черный хлеб.

– Чайку, Матвей Николаевич, пожалуйте!

"Матвей Николаевич" сшиб хлеб ногой с нар.

– Нешто это Матвей Николаевич еда? Учить вас, дураков, некому! Станет Матвей Николаевич дураковскую пищу есть? Подавай колбасу!

"Поддувала" подал копченую колбасу и белый хлеб.

– То-то!

"Поддувала", подбирая с пола куски черного хлеба, только улыбнулся в мою сторону.

– Забавники, мол!

А кругом сидят голодные люди.