Чтение онлайн

Вот где была причина Владимирских "бунтов".

На том же Владимирском руднике интересен другой надзиратель, Кононбеков, из бывших каторжников. Он - кавказец, сослан за убийство в запальчивости, во время ссоры.

– Пустая ссора была!
– улыбаясь, говорит красавец Кононбеков.
– Да я шибко горачий кровь имею.

На Сахалине он герой: он убил беглого каторжника Пащенка. За Пащенком числилось тридцать два убийства. Его побег из кандальной тюрьмы, с откованием от тачки, поверг в ужас весь Сахалин. Кононбеков

его застрелил, и надо видеть, с каким наслаждением рассказывал Кононбеков, как он убивал. Как горят при этом его глаза.

– Шел вот тут, по горке. Ружье имел. Ходил, нет ли беглых? Я горкой иду, а внизу шу-шу-шу в кустах. Я приложился, - трах! Только вскрикнуло. Из кустов человек побег. Я думал, промах давал.

Бросился в кусты, а там человек корчится. Как попал! Голову насквозь! А из него кровь, кровь, кровь...

Бежавший из кустов был товарищ Пащенка, Широколобов.

– Как же ты - так и стрелял без предупреждения? Ни слова не говоря?

– Зачем говорить? Прямо стрелял!

– И ты часто ходишь так?

– Каждый день хожу: нет ли беглых? Беглый - стрелять.

Словно на охоту.

Интересен уголок, в котором живет Кононбеков. Идеальной чистоты кровать. Над кроватью лубочные картины: охота на тигра, лев, раздирающий антилопу, сражение японцев с китайцами. Издали - одни красные пятна. Кровь на картинах так и льет ручьем.

– Покупал?

– Покупал. Самые мои любимые картины.

– О чем там толкует Кононбеков с арестантами?
– спросил я как-то надзирателя, берущего по десять рублей за "скорую нагрузку".

– О чем ему больше разговаривать! Рассказывает, небось, как он "у себя на Кавказе" убил или как Пащенка застрелил. Больше он ни о чем не говорит. Пустой человек!
– махнул рукой практичный надзиратель.

У этого Кононбекова какая-то мания к убийству, к крови.

И под руководством таких-то людей должно совершаться нравственное "возрождение" ссыльных!

В их руках судьба каторги.

– Но чего же смотрят господа сахалинские служащие?

Нужно прежде всего знать, из кого на девять десятых состоит контингент этих служащих.

Самое слово "закон" приводит таких господ в исступление прямо невероятное.

– Закон...
– упоминает каторжник.

– А?! Ты бунтовать!
– топает ногами служащий.

Нет ничего удивительного, что на Сахалине нет слова более ругательного, чем слово "гуманный".

Мы беседовали как-то с одним сахалинским землемером об одном из докторов.

– Гуманный человек!
– отозвался землемер.

– Вот, вот!
– обрадовался я, что нашел единомышленника.
– Не правда ли, именно гуманный человек!

– Верно! Гуманный.

Гуманничает только. А нешто с каторгой так можно? Вообще не человек, а дрянь!

Мы говорили на разных языках.

Гуманничает!
– это слово звучит полупрезрением, полуобвинением в том, что человек "распускает каторгу", и для сахалинского служащего нет обвинения страшнее, как то, что он "Гуманничает".

– Откуда они взяли, будто я какой-то "гуманный"!
– оправдываются эти добрые люди.

Бестужев, о котором я рассказывал в "свободных людях Сахалина", был первым служащим, с которым я столкнулся на Сахалине. Последним из служащих, с которым мне пришлось столкнуться при отъезде с Сахалина, был господин П. Ко мне явилась его жена.

– Похлопочите, чтоб и нас взяли во Владивосток на японском пароходе.

– А вы разве уезжаете?

– Мужа выгнали со службы.

– За что?

– Глупость сделал.

– А именно?

– Над девочкой сделал насилие. Теперь подозревается.

О высоте нравственных понятий этих господ можете судить хотя бы по следующему случаю. Одно официальное лицо, посетившее Сахалин, осматривало карцеры Александровской тюрьмы.

– Ты за что наказан?
– обратился он к одному из сидевших по темным карцерам.

– За отказ быть палачом.

– Верно?
– спросило лицо у сопровождавшего его помощника начальника тюрьмы.

– Так точно-с. Верно. Я приказал ему исполнять обязанности палача, а он ослушался, не захотел.

"Лицо", известное и в науке своими просвещенными и гуманными взглядами, конечно, не могло прийти в себя от изумления.

– Как? Вы наказываете человека за то, что он проявил хорошие наклонности? Не захотел быть палачом? Да понимаете ли вы, что вы делаете?!

Понимают ли они, что они делают!

Продрогший, иззябший, я однажды поздно вечером вернулся к себе домой в посту Корсаковском.

– Рюмку водки бы! Погреться.

– Водки нет!
– отвечала моя квартирная хозяйка, ссыльно-каторжная.
– Но можно купить.

– Где же теперь достанешь? "Фонд" заперт.

– А можно достать у...

Она назвала фамилию одного из служащих.

– Да неужто он торгует водкой?

– Не он, а его лакей Маметка, из каторжан. Да это все равно: Маметка от него торгует.

На Сахалине ни одному слову не следует верить. Во всем нужно убедиться своими глазами. Я надел арестантский халат и шапку и вместе с поселенцем, работником моих хозяев, отправился за водкой.

Мы подошли к дому служащего. Поселенец постучал в окно условным образом. Дверь отворилась, и показался татарин Маметка.

– Чего нужно?

– Водочки бы.

– А это кто?
– спросил Маметка, разглядев мою фигуру.

– Товарищ мой.

Маметка, рассмотрев в темноте длинный арестантский халат и шапку блином, успокоился.