Сад
Шрифт:
— В Сконе, — говорит Линней садовнику, — я видел человеческое тело, оно принадлежало пробсту, умершему одиннадцать лет назад, и было обработано квасцами, не смолою, вкупе с купоросом, а потом заполнено шмелиным воском, так что в результате оно выглядело необычайно естественно.
Садовник молчит.
Линней продолжает:
— Однако результат был бы вовсе удивительным, если б найти способ расплавить янтарь и залить этот расплав в мертвое тело, ведь тогда удастся полностью воспрепятствовать тлену
Садовник молчит.
Затем Линней проводит пальцем по лбу садовника,
Линнею остается только одно — упразднить свой жест, шагнуть в сторону и дать этому мгновению растаять.
Теплое утро. По-прежнему июнь, долгий июнь. В дверь стучат. Это Артеди. Друг приехал в гости. Рассказывает о своей жизни в Амстердаме.
— С трех до девяти бываю в таверне, с девяти до трех ночи работаю, с трех до полудня сплю. Вот и всё!
Линнею хочется спросить о каналах, но он не спрашивает. Чувствует боязнь, неуверенность, хотя он здесь — хозяин, а друг — гость.
Артеди привез с собой рукопись и всю ночь читает ее Линнею.
Перед Артеди лежит рыба, диковинная рыба. Раньше Линнею не доводилось видеть таких. Артеди производит диссекцию, маленьким острым ножом ловко делает разрезы, высвобождает органы, демонстрирует:
— Anableps tetrophthalmus, обычно именуемый телескопом, или четырехглазкой [19] . Характерная особенность — вот, смотри! — подвижность внешнего ряда зубов, состоящих из хряща, тогда как глоточные зубы — вот они! — представляют собою острые костные образования. Но самое удивительное — строение глаз. Горизонтальная полоска соединительной ткани делит полушарие роговицы на две половины, нижнюю и верхнюю, — видишь? — зрачки и радужка тоже двойные. Верхние половины предназначены, чтобы видеть в воздухе, нижние — чтобы видеть в воде. Таким манером эта рыба, находясь у самой поверхности, способна отчетливо видеть как над водой, так и в воде.
19
Имеется в виду гвианский зубастый карп.
Артеди кладет означенные органы зрения Линнею на ладонь.
— Эта рыба поймана в Гвиане, в заболоченном водоеме.
Линнею думается, они с другом поют: «Сидели два друга / В безгрешном покое, в безгрешном поко- о-о-е…»
Но они не поют. Артеди продолжает, перейдя к следующей рыбе, стеклянной камбале, выловленной в Тронхеймсфьорде.
Снаружи хлынул дождь. Артеди не обращает внимания. Поднимает рыбину, подносит к лицу Линнея. Открывает-закрывает рыбий рот.
Артеди из сада уехал, он снова на пути в Амстердам. К Линнею заходит Лёвберг.
— Он оставил это мне, велел передать после его отъезда.
Линней пристально рассматривает растение, живое, в горшке. И не одно, там есть еще несколько растеньиц поменьше. Ярлычок с надписью гласит: Hort.Cliff.89. Из сада Клиффорда.
Указано и место произрастания: Habitat in Libano.
Линней видит, растение явно из зонтичных. Но вид незнакомый.
— Садовник! — зовет Линней.
Ему хочется рассказывать, утверждать, хочется триумфа. Но садовник чем-то расстроен, и все отменяется. Садовник показывает Линнею свою ладонь. Она усыпана черными пятнами неправильной формы, с желтой каемкой по краям.
— Ничего не чувствую, — говорит он.
Линней видит, как пятна расползаются по изнанке Садовниковой рубахи.
— Ничего, — говорит и Линней.
Он имел в виду переспросить, но слышит, что вопроса не получилось.
— Мне сейчас не до грабель, — говорит садовник. — Не до работы.
Все еще июнь. Линней в поле. Ночь. Он зовет:
— Красуля! Пружинка! Лилия! Цветочек! Любимица! Розочка!
Но ничего не происходит.
Лёвберг устраивает г-ну Мисса хорошую трепку, после чего тот исчезает из Хаммарбю. Линней призывает Лёвберга наверх, к себе в кабинет, благодарит.
— Мошенник может играть свою роль сколь угодно хорошо, — говорит Линней, — но в конце концов его настигает расплата.
Лёвберг отвечает, что с удовольствием передаст благодарность и своему помощнику.
— Помощнику?
— Брубергу. Шустрый малый. Живет в сарае с граблями. У тебя наверняка будет оказия повидать его.
Линней хворает, кричит от боли, бросается на пол, мечется туда-сюда, словно его палит огнем, бьется о стены. Рот перекошен, язык до крови искусан, временами он теряет зрение.
Эта ночь непроглядно черна. Швед ковыляет домой — от аптекарского стола на Хаарлеммердейк в направлении Брауверстраат, к своему жилью на Вармусстраат, что возле Ниувебрюгстеег. Он как бы на грани меж хмельным угаром и болезненной дурнотою. Ни зги не видно. На мосту через канал Херенграхт с обеих сторон веет легкой прохладой — туман поднимается от воды, холодит кожу одинокого пешехода. Он чувствует рвотный позыв. Опирается на ржавый столб. Идет дальше, в добром настроении, — ему полегчало.
Воздух чист. Через час взойдет солнце.
Бруберг насвистывает какой-то мотивчик. Красит сарай в зеленый цвет. Но это не зеленая краска. Это мох, патина, трава, плесень.
Дверь сарая он красит белым. Но это не белила. Это снег, мышьяк, парусина.
Бруберг, передумав, красит дверь в желтый цвет. Но это не желтая краска. Это сливочное масло, моча, солома.
Линней стоит у окна, смотрит на Бруберга, слушает его трели. Тоже пробует насвистывать.
Артеди мертв.
Его нашли на рассвете, холодного, утонувшего.
Линней со студентами в саду. Лупа, карандаш. На земле горшок с артедиевским растением, зонтичным из Ливана. Лёвберг с лопатой, вскапывает грядку. Линней студентам:
— Соцветие головчатое. Срединные цветки без пестиков. Плоды из-за мелких чешуек шершавые.
Линней пишет на ярлычке, обернутом вокруг стебля. Лёвберг заканчивает работу, делает шаг в сторону. Линней, присев на корточки, сажает в землю и большое растение, и те, что поменьше.