Чтение онлайн

Мне казалось, он прекрасно понимал меня, сознавал, что в случившемся я прежде всего виню себя, и он не хотел позволить мне нести этот тяжкий крест, это бремя вечной вины.

— Оливия, — обращался он ко мне теплым, спокойным голосом, звучавшим как бальзам для моего истерзанного сердца, — именно Бог призывает нас, и он отдает должное каждому. Он забрал сына, которого не смог по достоинству оценить Малькольм.

Возможно, его послание было обращено к Малькольму — научиться любить того, кто является близким ему по крови, а не пытаться лишь повелевать

им — ибо ты видишь, где заканчивается господство. Не вини себя ни в чем, Оливия. Божьи помыслы всегда неисповедимы, но они справедливы и истинны.

Малькольм невзлюбил Джона Эмоса с самой первой встречи, но для меня это не имело значения. Напротив, неприязнь Малькольма к Джону Эмосу лишь убеждала меня в том, что он — действительно ценный и необходимый для меня человек. Без его деятельной помощи, четких указаний прислуге, практического руководства всем хозяйством, подготовки к встрече всех, стремившихся выразить свое соболезнование и утешение, я бы просто ушла вслед за сыном — вот почему после похорон я решила попросить его остаться с нами в Фоксворт Холле.

Коррин уже пора было возвращаться в школу. И я с уверенностью могла сказать, что ей не терпелось поскорее покинуть этот мрачный, холодный, погруженный в траур дом. Она любила Мала так же сильно, как и любая младшая сестра любила бы своего старшего брата, но для молодой, полной жизни, любви и надежды девушки тень смерти не тянется так медленно, как для тех, у кого впереди уже почти не осталось ни надежд, ни грез.

В тот день, когда мы проводили Коррин, я предложила Джону Эмосу остаться у нас. Джону, без сомнения, пришлась по душе эта идея. Он не испытывал большой радости от своей нынешней работы. Я пригласила его в гостиную.

— Я бы хотела, — начала я, — чтобы вы остались в Фоксворт Холле, стали бы мне помощником и советчиком. Официально вы будете считаться нашим слугой, но вы и я всегда будем сознавать, что вы гораздо больше значите для меня, — закончила я.

Горе ослабило мой организм, изменило меня, а тело мое являлось лишь панцирем, за которым укрывалось мое страдающее сердце. Действительно, я не вынесла бы длительного сосуществования наедине с Малькольмом. Я не могла уже противостоять ни ему, ни его мании величия, что становилась нестерпимей день ото дня.

Мне нужен был помощник, который смог бы придать мне новые силы, встал бы на мою сторону. Мне была очень нужна поддержка истинно верующего, Богом избранного человека, который смог бы отвести и разрушить злые помыслы Малькольма. Я не хотела позволить испортить жизнь последнему моему сыну, не хотела отдать ему в руки и судьбу Коррин, которой он смог бы распоряжаться по своему усмотрению.

— Будь так любезен, Джон Эмос, останься в нашем доме. Ты являешься моим утешением и опорой — ты единственный представитель того родного гнезда, которое я навсегда покинула, и мне так необходима твоя сильная христианская рука, которая будет направлять мою жизнь.

Джон в раздумье кивнул.

— Я всегда восхищался тобой, Оливия, — сказал

он, — восхищался твоим умом, целенаправленностью, силой воли и решительностью; но более всего, твоей верой в Бога и его пути. Даже сейчас, в дни своего траура, ты не винишь Бога за жестокое отношение к тебе. Ты — само вдохновение. Многие женщины хотели бы походить на тебя, — закончил он, кивнув головой, словно только что сделал важное открытие.

Я поняла, почему Малькольм невзлюбил его. Он строил свои умозаключения, как и Малькольм, с определенной уверенностью, но там, где Малькольм строил суждения, исходя из самонадеянной веры в себя, Джон Эмос приходил к ним из глубокой веры в Бога и его волю.

— Благодарю тебя, Джон. Но вопреки твоему мнению, я — женщина, также имеющая слабости. И мне очень нужен в этом доме верный друг, который помог бы правильно воспитывать детей и помогать мне поддерживать в этом доме должный порядок и возвышенный дух, — добавила я.

— Я понимаю, и я не могу представить себе более возвышенного предназначения. Давным-давно я осознал, что мое предназначение состоит в деятельности, которой другие либо боялись, либо не желали заниматься. Бог всемогущий по-своему затребует к себе своих воинов, — заключил он с улыбкой.

— Я полагаю, — ответила я, внимательно глядя на него,-ты сегодня смог воочию убедиться в том, о чем я писала тебе в своих письмах. Ты, вероятно, догадался, почему я иногда чувствую себя здесь очень одинокой.

— Да. А твое понимание намного глубже моего. Ты, я могу это уверенно заявлять, можешь рассчитывать на мою симпатию и преданность.

Взгляд его карих глаз, далеко не ясных и не теплых, стал неподвижным. Он сделал шаг навстречу.

— Я клянусь тебе, Оливия, — добавил он, — пока я здесь рядом с тобой, ты никогда не будешь чувствовать себя одинокой.

Я улыбнулась и протянула ему руку. Он бережно взял ее, и это рукопожатие означало заключение договора со мной и со Всемогущим создателем. Это событие стало самым большим утешением для меня за последние годы.

Когда я сообщила эту новость Малькольму, его реакция была наиболее типичной. Он удалился к себе в библиотеку. Завеса молчания, спустившаяся на Фок-сворт Холл, застыла словно тяжелый влажный воздух перед летней грозой. Тускло поблескивали огни вдалеке, небо над нами было затянуто облаками, звезд на нем не было видно. Неистовый ветер заставлял скрипеть ставни окон. Казалось, что они хрустят меж зубов злобного и мстительного зверя.

Мальк льм стоял спиной к двери, сжав в кулак руки и рассматривая книги, стоявшие на верхней полке. Он не обернулся, когда я вошла, хотя, наверняка, он слышал мои шаги. Я подождала несколько секунд.

— Я приняла решение, — наконец произнесла я, — нанять моего кузена Джона Эмоса на должность лакея.

Малькольм резко обернулся. На лице у него застыла ужасная гримаса, смесь боли и гнева, искажавшая прекрасные черты его лица. Никогда его рот не был так перекошен, а глаза не были так холодны.