Чтение онлайн

Сабрина же раздумывала над тем, не перешла ли она в разговоре с Дереком известные рамки, не обидела ли его, сама того не желая. Стремясь загладить свои прегрешения, как реальные, так и мнимые, она торопливо произнесла:

— В последнее время вся моя жизнь вертится вокруг Ники. Я стала унылой, скучной женщиной с ограниченным кругозором. Так что вы не единственный в этом мире, кого обстоятельства приковали к одному месту. Считайте, что я, вызывая вас на разговор, хочу обменяться с вами опытом.

— Ваша клетка не запирается. Вы можете

в любое время ее открыть и выйти на свободу.

— Сказано человеком, который плохо представляет себе, что значит быть матерью больного ребенка.

Дерек не нашелся что ответить, и они замолчали.

Сабрина посмотрела на него, а потом отвела взгляд. Лицо Дерека стало угрюмым.

Он опять превратился в человека из другого мира. Из мира преступников, уголовников и убийц. Его черты вновь обрели твердость камня, а у глаз появился стальной оттенок — такой же, как у решеток в комнате для свиданий.

Молчание стало затягиваться. Поскольку Дерек по-прежнему сидел неподвижно, как статуя, она стала смотреть по сторонам. Один из посетителей поднялся с места и направился к выходу, и Сабрина задалась вопросом, уж не пора ли ей самой сделать то же самое. В том случае, если Дерек устал от ее болтовни и не хочет с ней разговаривать, ей ничего не остается, как…

— Разница между тюрьмой строгого режима и той, где я сейчас нахожусь, — неожиданно сказал Дерек, будто пробуждаясь ото сна, — заключается в том, что в первой решетки толще, запоры крепче, распорядок дня более строгий, и перекличку там проводят значительно чаще. Если бы мы разговаривали в тюрьме строгого режима, нас отделяли бы друг от друга стальные прутья или пуленепробиваемое стекло. Посещения там сведены к минимуму, а по ночам в камерах устраивают обыски.

Сабрина видела, как изменилось его лицо, потемнели глаза, а на лбу выступили крохотные бисеринки пота. Когда он говорил, его губы кривились от отвращения, а ноздри раздувались, жадно втягивая воздух.

Сомнений не было: Дерек жил в атмосфере вечного страха и ненависти, злобы и насилия — как подавленного, так и неприкрытого. А чтобы выжить в этом жестоком мире, необходимо было стать полноправным членом обитавшего в стенах тюрьмы сообщества. И Дерек им стал.

Сабрине было неприятно это осознавать. Она помнила Дерека другим — спокойным, вдумчивым, способным на сочувствие. Она верила, что все эти качества остались при нем, только были глубоко запрятаны в его душе — как говорится, до лучших времен.

— Мне кажется, — сказала Сабрина, — что пребывание в этих стенах дается вам куда тяжелее, чем другим заключенным.

— Это почему же? — спросил он.

— Все дело в контрасте между той жизнью, которую вы ли до тюрьмы, и этой — ужасной, ни в чем не похожей на прежнюю. Мне, к примеру, трудно даже себе представить, что вы можете испытывать чувство беспомощности.

Сабрина дала ему минуту на то, чтобы он процолжил свой рассказ. Поскольку продолжения не последовало, она спросила:

— Не

хотите больше говорить?

Дерек покачал головой.

— Вам есть что сказать, это несомненно. Но если бы вы могли все это записать…

— Я не умею писать.

— Как я только об этом не подумала? Вы — неграмотный репортер, — насмешливо сказала она.

— Почему? Грамотный. У меня полно идей, я могу взять нтервью, могу стоять перед камерой и часами рассуждать чем угодно, но сесть за стол и все это записать я не в состоянии.

— Так у вас врожденный дефект? Вы не способны выражать свои мысли на бумаге?

Дерек с удивлением на нее посмотрел.

— Да нет у меня никакого дефекта. Я, во всяком случае, ничего такого за собой не замечал.

— Почему, в таком случае, вы утверждаете, что не умеете писать? Если у вас полно идей, вам только и нужно, что сесть за стол и зафиксировать их на бумаге.

— Жизнь невозможно запечатлеть на бумаге. Так, во сяком случае, мне кажется. Черт, да не знаю я, почему не умею писать! Вот вы, к примеру, знаете, почему ваш сын не такой, как другие?

Сказав это, Дерек сразу же пожалел о своих словах. Эти слова были недостойны ни ее, ни его. Он уперся локтями в колени, опустил на сомкнутые пальцы подбородок и неожиданно оказался от нее очень близко — на расстоянии каких-нибудь нескольких дюймов.

— Извините меня, Сабрина, — произнес он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Я не должен был этого говорить. Но вы на меня надавили, и я сорвался.

Ей захотелось прижать его к себе, погладить по голове и сказать ободряющие слова. Но она не осмелилась к нему прикоснуться. Дотрагиваться до него было опасно: она чувствовала это всем своим женским естеством.

— Полагаю, что для того, чтобы писать, у меня никогда не хватало терпения, — заметил Дерек. Бросив на нее взгляд, он добавил: — Так что написать о Парксвилле я не смогу.

— А я могу это сделать?

— Если вам хочется написать очерк о грабителях банков или угонщиках машин, то пишите на здоровье. Помогу, чем смогу.

— Я хочу написать о вас.

Он покачал головой.

— Но почему? — спросила Сабрина, а потом увещевающим голосом произнесла: — Те самые люди, которые каждый вечер слушали ваши репортажи, с интересом прочтут статью, где главным героем будете вы. Им будет любопытно узнать о том, что вы видели и пережили.

— Уж слишком все это мерзко.

— Да бросьте, Дерек. Если бы вы по-прежнему работали во «Взгляде со стороны» и попали случайно в Парксвилл, то обязательно сделали бы репортаж о каком-нибудь заключенном.

— Это другое.

— И что из этого следует? Не хотите лишний раз о себе напоминать?

— Вы угадали.

— А зря! Отличный мог бы получиться очерк — или даже книга! Это могло бы стать для вас отдушиной. Вы бы сказали, как все обстояло с убийством с вашей точки зрения. Между прочим, такое уже бывало. Колсен написал подобную книгу. И Дин тоже…