Чтение онлайн

— Сестричка. До Котласа за наличные возьмешь с собой?

— Так иди, в кассе билетов полно!

— Да я уже не успею! Просто я хочу с тобой, а в кассе сама знаешь, куда дадут — там и поедешь!

— Ну, ладно, заходи, располагайся на свободном каком-нибудь первом месте!

Когда поезд тронулся, Раф пошёл рассчитываться с новой знакомой. Звали её Люда, и она заправляла всем вагоном одна, без напарницы. Раф дал ей денег с избытком, она хотела дать ему сдачу, он отказался категорически, и она вынесла решение:

— Тогда я буду тебя в дороге кормить!

— Согласен, —

ответил Раф. — Полный пансион!

К ужину Люда выставила бутылку холодной водки. Когда ночью начался длинный перегон, они оказались в купе для отдыха проводников. Вначале Раф комплексовал, думал:

— Вот, Вера умерла, а я уже прелюбодействую!

Только выпитая водка сделала своё дело. Долго говевший на буровой беглый бурмастер стал снимать с Люды одежду. Та бормотала всем женщинам слова присущие: «Не надо!» Сама в это время стаскивала с себя многочисленные одежды. Секс разгорелся бурный. Может, стук колёс и покачивание вагона возбуждали, но Раф гонял своего конька, как стайер. Под конец, вспотевший в душном купе, он отвалился на казённом топчане. Люда оделась гораздо быстрее, чем раздевалась, чмокнула его в щёку и сказала:

— Скоро узловая, надо вагон открывать!

Профессиональные часы работали у неё даже во время оргазма. Потом были длинные посиделки в рабочем купе, нашествия контролёров. Раф признался Люде, что его могут искать официальные сотрудники, она сказала:

— Я всё поняла!

И стала прятать его во время всяких рейдов на верхней полке, что над коридором, за кипами белья. Человек она была понятливый. И даже призналась:

— У меня жених сидит на Харпе!

— У-у-у! — понятливо произнёс Раф. Это за Лабытнангами, «особняк». Там подолгу сидят, пока дождёшся — климакс грянет!

— В том-то и беда, — жалобно всхлипнула Люда, — Не дождусь — приедет и прирежет. А пока дождусь — детей рожать уже поздно будет! — пожаловалась она и на душе ей легче стало!

Раз уж компаньонка попалась ему такая боевая, Раф поехал с ней до Москвы. В Москве они сердечно распрощались. Он обещал писать ей на Главпочтамт в Микунь, где Люда была приписана по работе, и вышел на площадь трёх вокзалов. На высоком крыльце он огляделся. Внизу на ступеньках так же стояли мужчины вроде него, в раздумье. Один из них, при взгляде сзади, привлёк внимание Рафа. Из-под шляпы у него выбивались живописные локоны. Раф подошёл к нему с бока и обомлел, это был Корней!

— Здорово, чертяка! — бросился он к нему.

Корней тоже неслыханно обрадовался и даже полез обниматься. Последовали взаимные вопросы:

— Ты чего здесь?

— Ну, ты как?

Ответы и друг друга они почти не слышали. Тем паче, что Корней начал балагурить, и заявил:

— Приехал в Институт красоты уши пришивать, инплантанты!

Через двадцать минут они уже сидели в пивной, где гул голосов доходил до пятидесяти децибел и воспринимался как шум прибоя. Раф поведал Корнею свою историю, сильно не акцентируя на своём вольнодумстве, а сваливая всё на невезуху. Корней оказался человеком более серьёзным, чем как воспринялось при первом свидании его реноме — охотник за щенками лайки. «Того щенка лайки, из-за которого затируха вышла, я хотел

подарить одному чиновнику!» — прояснил обстановку Корней, развивая пересказ событий далее:

— Вышла незадача. Изба коми-засольщика рыбы сгорела. Зашаила — на притчу! Я не при делах! Он, наверное, самогон гнал, напробовался и сгорел, вместе с избой. Подозрения пали на меня. Я же ему угрожал «красным петухом». Теперь я в бегах!

— Так ты, наверное, документы себе новые выправил?

— А то! Если ты решился на это, подскажу человечка! Есть один надёжный фармазон.

Корней поведал, как надо обзавестись надёжными легитимными бланками. Ночевать они поехали к Корнею, на Первую Ямскую улицу. Своё местожительство тот охарактеризовал так:

— Есть у меня ключ от одной коммуналки. Там с подселением один алкаш-хронь. Ему, как в топку, надо каждый день кидать пузырь водки или два портвейна. Иначе он буянит: «Позову участкового!» Давай так: день ты кидаешь в топку, день я. Идёт?

— Идёт! — обрадовался Раф.

Наутро, следуя инструкции Корнея, Раф пошёл на Новый Рынок. Там была «биржа труда». Разный люд нанимался на работу: ремонт квартир, возведение дач и прочее другое строительство. Раф присмотрел подходящего мужичка. Ему повезло с первого раза. Раф предложил:

— Водителем, грузчиком-экспедитором пойдёшь?

— Да-да! — обрадовался мужичок.

— Документы с собой?

— Все с собой! Я знал, что мне повезёт. Найду работу шофёром, так не хотел малярить, я всё-таки водила. А на стройке грязь таскай, струмент таскай. Тьфу, проера! Правда, тебе только сознаюсь: у меня в трудовой книжке увольнения за прогулы.

Раф про себя переводил: «Грязь — раствор, проера — фраера…» — и успокоил нового знакомого:

— Ничего. Я за тебя поручусь. Надеюсь, не подведёшь?!

— Да я за вас молиться буду!

— Молиться не надо. Документы давай!

Раф, не вчитываясь, полистал документы, все были в комплекте, включая военный билет.

— Ну, поехали оформляться! — сказал Раф, кладя документы мужичка в карман, он уже считал их своими.

По дороге, на переходе в метро, Раф как бы невзначай растерялся с мужиком. Толпа мешочников, прибывших за колбасой, была страшная. Раф ещё крикнул поверх голов:

— Друган! Я тебя жду в центре зала!

После этого он пригнулся, протиснулся к поезду и уехал в малопонятном ему направлении. Уже в вагоне по схеме он сориентировался, куда он едет. Через полтора часа он был уже в коммуналке на Первой Ямской. Первым делом он погасил пожар внутри соседа бутылкой водки. Чем прекратил атаки того на Корнея:

— Я — коренной москвич, а ты откуда? Лимита, подзаборник!

При виде бутылки за два рубля пятьдесят копеек он полностью угомонился, пошебуршал в своей комнате и, видимо, уснул. Раздухарившийся от такой лёгкой удачи в казавшейся невыполнимой операции, Раф посоветовался с Корнеем:

— Давай ему какого-нибудь дихлорэтана нальём, чтобы нам не мешал, навсегда!

— Не-е!.. Он наш мандат, его надо беречь. За квартирой явно охотятся в ЖЭКе. Как помрёт — налетит вороньё. Отобьют квартиру. Это мы им дело облегчим, а себе на душу грех навалим!