Чтение онлайн

Но Глеб, не любивший панибратства, отдернул руку, отступил на шаг и сказал не совсем ласково:

–  Добре, оченно прыток - вот что! Молодцуй с бабами, а со мной говори толком…

–  Да ты кто таков?
– нетерпеливо спросил Захар, озадаченный несколько строгим тоном и еще более строгою седою наружностью собеседника.

–  Мы из здешних рыбаков.

–  Сдалече?

–  Нет, с той стороны, верст шесть отселева.

–  И того не будет!
– заговорило неожиданно несколько голосов.
– Верст пяток… вот как есть против Комарева, как луга пройдешь… Мы его знаем… из рыбаков… Глебом Савиновым звать… из здешних… мы его знаем!

Даже те, которые впервые видели Глеба, повторяли

за толпою:

–  Точно, недалече… мы его знаем… точно… человек здешний.

–  Вот, примерно, наслышан я, что ты в работники нанимаешься, - продолжал Глеб, - какая же твоя цена?.. Мы поденно не нанимаем: берем по месяцам.

–  Ты сколько даешь?
– спросил Захар.

Глеб, несмотря на грусть, тяготившую его сердце, рассудил весьма основательно, что в настоящую разгульную минуту Захару не до счетов: были бы деньги. Он положил воспользоваться случаем и дать не восемь целковых - средняя плата батракам (двугривенный в день), - но несколько меньше; основываясь на этом, он сказал решительно:

–  Пять целковых.

–  Эх, была не была!.. Да нет! Мало… Слышь, пять целковых!
– спохватился Захар.

–  Вестимо… какие это деньги!.. Знамо, мало… тридцать ден!.. Цена не по времени… - заговорили в толпе.

–  Хошь, так хошь, а не хошь, так как хошь!
– проговорил Глеб, сурово нахмуривая брови.

–  Семь целковых!

Но Глеб уперся, стоял на своем и повторял:

–  Пять!

–  Ну, давай!
– воскликнул Захар, подходя к рыбаку.

–  Пять целковых?

–  Ладно, давай только!
– подхватил Захар, обшаривая ястребиными своими глазами руки и карманы старика.

–  Нет, погоди, брат, - спокойно возразил Глеб, - ладно по-твоему, а по-моему, не совсем так.

–  Чего ж тебе еще?

–  Пашпорт давай; я тебе деньги, а ты мне пашпорт.

–  Это зачем?

–  А затем, что вернее дело будет: у тебя мои деньги - у меня твой пашпорт: я тебя не знаю, ты меня также… всяк за себя… у меня не пропадет небось! А то этак, пожалуй, деньги-то дашь, а там ищи на тебе… Надо настоящим делом рассуждать.

–  Вестимо, так! А то как же?.. Без этого никак нельзя!.. Всяк себя оберегает!..
– снова заговорили в толпе, и, что всего замечательнее, заговорили те самые, которые за минуту перед тем стояли на стороне Захара.

–  Эх, народ чудной какой! Право слово!
– произнес Захар, посмеиваясь, чтобы скрыть свою неловкость.
– Что станешь делать? Будь по-вашему, пошла ваша битка в кон! Вынимай деньги; сейчас сбегаю за пачпортом!.. Ну, ребята, что ж вы стали? Качай!
– подхватил он, поворачиваясь к музыкантам.
– Будет чем опохмелиться… Знай наших! Захарка гуляет!
– заключил он, выбираясь из круга, подмигивая и подталкивая баб, которые смеялись.

Рябой татарин запиликал на скрипке, товарищ его забарабанил; запищала гармония. Хор подхватил камаринскую, и снова пошла щелкотня, присвистыванье и восклицания. Глеб между тем рассчитывал на ладони деньги; толпа тесно окружала его; все смотрели на его пальцы, как будто ожидали от него какого-нибудь необычайного фокуса. Захар не замедлил вернуться с паспортом. Всеобщее внимание мгновенно перешло тогда от рук старого рыбака к развернутой бумаге; грамотные с необычайной готовностью, наперерыв принялись читать бумагу. Когда не осталось сомнений в том, что вид действительно принадлежал Захару, Глеб вручил ему деньги, сложил паспорт и, положив его за пазуху, сказал:

–  Вот теперь ладно! Смотри, только не запаздывай: приходи завтра чем свет; я пошлю парня с челноком… А не будешь, за прогул вычту.

Затем Глеб повернулся спиной к Захару, который, махая в воздухе рукою с деньгами, кричал:

–  Захарка гуляет! Наша взяла! Качай, ребята!.. Эх вы, любушки-голубушки!

Глеб

выбрался из толпы. Сын смедовского мельника не отставал от него ни на шаг; но Глеб слушал его еще менее, чем прежде.

Болтливость собеседника сильно, однако ж, докучала Глебу; старик, без сомнения, не замедлил бы отправить его к нечистому - он уже раскрыл рот с этой целью, как вдруг мельник воскликнул:

–  Яша! Никак, и то он! Эк его, как накатился!.. Глеб Савиныч, посмотри-кась… Яша, ей!..

Глеб поднял голову.

Перед ним колыхалась из стороны в сторону, словно на палубе во время качки, тощая взбудораженная фигура в ситцевом жилете - та самая, что заплясывалась чуть не до смерти перед медведем. Фигура делала неимоверные усилия, чтобы подойти к ним, но никак не могла достигнуть желаемой цели: центр тяжести был, очевидно, утрачен. Перегнувшись вперед всем корпусом, Яша перебегал с неимоверною быстротою несколько шагов и вдруг останавливался, гордо выпрямлялся, с чувством достоинства закидывал голову, бормотал что-то вздутыми губами, секунды три балансировал на одной ноге, снова клевался вперед головою, которая увлекала его, как паровая машина на всем ходу, и снова пробегал несколько шагов.

–  Что такое?.. Что такое?.. Что такое?..
– бессвязно лепетал Яша, случайно наталкиваясь на мельника.

–  Эк его!.. Смотри, кувырнешься… Вишь, как захмелел!
– смеясь, проговорил мельник, прикладывая обе руки к тощей груди Яши.

–  Что такое?.. Что такое?..
– пролепетал Яша, неожиданно наклевываясь на Глеба.

–  А то же, что спать ложись!
– сурово сказал рыбак, отталкивая пьянчужку.
– Один молвит - пьян, другой молвит - пьян, а третий молвит - спать ложись! Вот что!
– заключил он, поспешно пробираясь в толпу и оставляя мельника, который бросился подымать Яшу, окончательно уже потерявшего центр тяжести.

Как сказано выше, одна только необходимость, одна забота о батраке и восстановлении хозяйственного порядка могли заглушить на минуту скорбь, таившуюся в сердце старика. Порешив дело и освободившись таким образом от сторонних забот, Глеб снова отдался весь отцовскому чувству и снова обратил все свои мысля к возлюбленному сыну. Он не заметил, как выбрался из села и очутился в лугах.

Солнце только что село за нагорным береговым хребтом, который синел в отдалении. Румяное небо было чистоты и ясности необыкновенной. Окрестная тишина возмущалась только нестройным гамом гулявшего народа. Но Глеб, казалось, совсем уж забыл о Комареве. Шум и возгласы народа напоминали старику шум и возгласы другой толпы, которая, быть может, в это самое время покидала уездный город, куда три дня тому назад отвел он Ванюшу. Он мысленно следовал за этой толпою, мысленно обнимал и благословлял сына, и каждый шаг, отдалявший Ваню от родимого дома, вызывал горячую напутственную молитву из сокрушенного сердца старого Глеба.

На другой день до восхода солнца Глеб приказал приемышу отвязать челнок и съездить на луговой берег за работником.

Старик, казалось, мало уже заботился о том, что Гришка будет находиться в таком близком соседстве с озером дедушки Кондратия; такая мысль не могла даже прийти ему в голову: после происшествия со старшими, непокорными сыновьями, после разлуки с Ванюшей мысли старого Глеба как словно окутались темным, мрачным облаком, которое заслоняло от него мелочи повседневной жизни. Вся забота его в настоящем случае состояла, по-видимому, в том только, чтобы малый не прозевал как-нибудь Захара и привез его как можно скорее домой.