Русский флаг
Шрифт:
– Верни ему все, это незаконная сделка.
Охотник положил коробки на стол. Зарудный приказал Магуду:
– Отдайте шкурку!
– И не подумаю, - ответил американец, сгребая со стола мех.
– Мы по обоюдному согласию.
– Это грабеж, - Зарудный возвысил голос, чтобы все его слышали.
– Вы хорошо знаете, что плата за соболя - за соболя среднего достоинства, а не такого редкостного - установлена в двенадцать рублей серебром или восемь долларов.
– Вы хотите, чтобы я открыл в этой дыре банк?
– вызывающе крикнул Магуд.
– Ваши купцы
– Это ваше право, - продолжал Зарудный спокойно.
– Но вы даете товаров не на восемь долларов, а на восемьдесят центов. Это неслыханно даже на Камчатке. Кроме того, вы ведете себя подло, попирая законы гостеприимства...
– Всё?
– нетерпеливо спросил Магуд.
– Верните ему шкурку и немедленно отправляйтесь в Петропавловск.
– Всё?
– Всё, - сказал взбешенный Зарудный.
– А если всё, то убирайтесь отсюда подальше. У вас есть свое дело, читать прокламации господина губернатора. Поезжайте, поезжайте!
– крикнул он вызывающе.
– Туземцы ждут ваших проповедей!
Зарудный перегнулся через стол и схватил соболью шкурку, лежавшую наверху кучи. Но и Магуд успел вцепиться в нее. Шкурка сухо потрескивала, дымчатый пух летел из-под пальцев Зарудного и Магуда, но никто из них не мог пересилить.
Вдруг Магуд отшвырнул в сторону легкий стол и, выпустив из рук мех, бросился на Зарудного. Зарудный увернулся. Магуд, тяжело дыша, с налитыми кровью глазами, очутился лицом к лицу с Семеном Удалым.
Семен чувствовал на себе обеспокоенный взгляд Харитины. Это наполнило его уверенной силой, он опустил свою увесистую руку на плечо Магуда.
– Что ж ты, милок, - сказал он насмешливо, - в чужой монастырь да со своим уставом!
Магуд молча сбросил руку Удалого.
– Честной народ грабишь, - насмешливо выговаривал матрос, - морской устав забыл, начальству перечишь...
Магуд злобно выругался.
– Но-но-но!
– остановил его Удалой.
– Мы и получше можем. Уходи, пока кости целы, не то отделаю тебя так, что и дома не признают.
В то же мгновение Удалой полетел на землю от удара, угодившего ему в челюсть. Он вскочил, поматывая головой, будто удивляясь случившейся напасти. В Удалом трудно было теперь узнать веселого, добродушного матроса. Он обвел взглядом замершую толпу, надеясь приметить Харитину, и ринулся на американца.
Нечего было и думать о том, чтобы помешать им: столько было ярости, стремительности и силы в этом упругом, мускулистом клубке! Рыжий выхватил было из-под куртки кольтовский револьвер, но был тут же схвачен Ильей и Никитой Кочневым, связан и брошен на кучу мехов.
Магуд и Удалой катались по траве среди расступившихся в страхе камчадалов. Изловчившись, Семен ударил Магуда ногой в пах и одновременно правой рукой - под ложечку, отбросив американца от себя. Через секунду они уже стояли на ногах и снова сцепились.
Теперь Семен, сжав Магуда тисками жилистых рук, старался приподнять его и бросить наземь. Правая рука американца, прижатая к животу, медленно подбиралась к ножу, висевшему у пояса. Лица людей мелькали перед Удалым, как в детстве
– Полундра!
– крикнул Семен и бросил Магуда на землю с такой силой, что раздался гулкий, утробный стон, будто в груди американца что-то надорвалось.
Магуд лежал на траве, разбросав руки. Изо рта выступила пена, и розовая сукровица потекла на сбившиеся от пота бакенбарды.
Никто не слыхал сдавленного крика Харитины в ту секунду, когда Магуд выхватил нож. Увидев кровь, стекавшую по пальцам Удалого, Харитина сорвала с головы белый платок и подошла к нему. Семен протянул руку. Обнажив ее по локоть, Харитина перевязывала руку.
Семен еще тяжело дышал, но уже успокаивался, чувствуя касание мягкой, шелковистой ткани, ласковое прикосновение пальцев, радуясь испугу, который трепетал в темных глазах девушки.
КОНСУЛ АМЕРИКАНСКИХ ШТАТОВ
I
В кабинете начальника Петропавловского порта окна были открыты настежь. Июльское солнце заливало слепящим светом летние мундиры офицеров и некрашеные половицы.
Из двух своих служебных кабинетов - губернаторского и портового Завойко любил второй, большой, не загроможденный мебелью, в недавно построенном здании портового управления. В летние месяцы тут было хорошо: ветер пронизывал угловую комнату, обращенную четырьмя окнами к заливу, причалы - рукой подать: слышен стук топоров, удары весел о воду, голоса матросов.
И в минувшем году Завойко пропадал здесь все дни, с самой весны до конца навигации. В кабинете всегда было людно, шумно, за распахнутыми окнами шла веселая рабочая сутолока. Редко увидишь здесь чиновника; тут толкутся шкиперы, штурманские офицеры, портовые мастера, матросы. Теперь же, с ходом оборонительных работ, кабинет приобрел особую цену для Завойко: отсюда хорошо видна главная батарея на песчаной косе, и каждый, кто направляется на Сигнальную батарею или на Перешеечную через "седло", непременно пройдет мимо.
В этот июльский день в кабинет Завойко явился Изыльметьев. Час назад в бухте бросил якорь американский торговый бриг "Ноубль", он привез важные депеши для камчатского губернатора. На "Ноубль" отправился офицер местного гарнизона поручик Гезехус.
Офицеры с "Авроры", собравшиеся у Завойко, нетерпеливо поджидали возвращения поручика. Они надеялись, что среди депеш найдется кое-что и для "Авроры", - не хотелось верить, что их фрегат простоит в этом тихом, солнечном порту всю кампанию.
– Нет, господа, - не соглашался с Дмитрием Максутовым и Вильчковским Тироль, - на депеши для "Авроры" не надейтесь. В Петербурге никому и в голову не придет, что мы забрались сюда.
Он говорил негромко, поглядывая на широкую, чуть сгорбившуюся спину Изыльметьева, стоявшего в другом конце кабинета. Капитан застыл у окна, только пальцы его рук, заложенных за спину, методично вертели фуражку.
– Я боюсь худшего, - продолжал Тироль.
– Севастополь... Не пал ли Севастополь? Не гуляет ли турок по Крыму под охраной английских орудий?