Русский флаг
Шрифт:
– Матрос больно хорош, первый умелец.
Усов произнес эти слова с такой тоской, словно он уже просит о детях и предчувствует отказ.
– Знаю. Хорошего матроса беречь нужно.
Квартирмейстер вздохнул с облегчением:
– И я так думаю, Василий Степанович.
– И отлично. А дети как?
– Мои-то?
– Твои. О своих я сам позабочусь.
– Дети... ничего. Жена убивается. Глупая она у меня.
– Ты скажи ей, - строго наказал Завойко, - в Старом Остроге для всех остающихся семейств убежище приготовлено. На случай нападения.
– Слушаюсь!
Усов удивленно уставился на Завойко: "Не шутит ли губернатор?" молодцевато повернулся и умчался в ту сторону, куда ушла жена.
Провожая Усова взглядом, Завойко вспомнил недавний неприятный разговор с судьей Васильковым. Судья пришел к нему внутренне настороженный, но с вежливой и просительной улыбкой на лице. Он просил разрешить ему погрузить на транспорт все свое имущество, не исключая и громоздкой домашней мебели. Завойко уже знал, что судья через подставных лиц скупил кое-что у отъезжающих, рассчитывая, по-видимому, на то, что губернатор именно из-за натянутых с ним отношений разрешит ему увезти все.
Просьба Василькова взорвала Завойко, ко он сумел сдержаться и только сказал:
– Очень сожалею. Ничего не могу поделать.
– Я настойчиво прошу вас об этом, ваше превосходительство.
– Мы высадимся на диком берегу, там ваше добро пропадет.
– Это уж моя забота, - сухо ответил Васильков.
– Вот как!
– Завойко сурово взглянул на судью.
– Я намерен неукоснительно придерживаться общих для всех правил. Для добра, честно нажитого за год жизни здесь, места на транспорте хватит.
Он отвернулся, считая разговор оконченным, но услышал позади себя хриплый от злости голос судьи:
– В таком случае требую оставить меня здесь! Я не желаю повиноваться вашим деспотическим и жестоким приказам.
– Это измена, господин Васильков. Не мне, а России.
– Завойко указал рукой на дверь.
– Вы поедете на "Иртыше", он уходит первым. Если вы не явитесь вовремя, я арестую вас и буду судить как изменника. Идите.
Неприятное, гадливое ощущение долго не покидало Завойко. Оно прошло только теперь, в разговоре с Усовым.
Зарудный следовал за губернатором натянутый, молчаливый.
Когда подходили к дому, Завойко спросил:
– Отчего нахохлились, Анатолий Иванович?
– Василий Степанович, зачем вы ему про свою семью сказали? Ведь он поверил.
– А вы не поверили?
– Завойко сухо поклонился.
– Напрасно, Анатолий Иванович. Пора бы знать меня. Прощайте!
Иван Николаевич уже ждал хозяина в кабинете. В доме все было сдвинуто с привычных мест. Стены стояли голые, без ковров и украшений. Юлия Егоровна подготовила все к отъезду. Только здесь, в собственном доме, среди пришедших в движение вещей и предотъездной сутолоки, Василий Степанович до конца ощутил, какой удар он должен нанести жене. Первым вступился за нее Изыльметьев.
– Не пойму я вас, Василий Степанович, - сказал он, выслушав Завойко.
– Юлия Егоровна - совершеннейший
– Найдется, - задумчиво ответил Завойко.
– Не в том беда, Иван Николаевич. Мы вынуждены обстоятельствами оставить здесь многих до первой оказии. Тяжка участь сироты на Камчатке. У нас бедняк не может подать хлеба неимущему. Кусок хлеба стоит дневного пропитания бедняка. Еще в прошлом году хотел я отправить семью, думал - попадется какой спекулянт, американец торговый, отправлю их... Страшно видеть нужду над детьми. Не довелось выслать, а теперь поздно. Если Юлия Егоровна останется, множеству людей легко на сердце станет. Не на погибель же губернатор оставляет их? Значит, правда, - корабли придут...
– Воля ваша, Василий Степанович, - проговорил капитан с укоризной. Однако же многим вы рискуете!
– В океане я рискую не меньше. Злобный англичанин, попирающий все законы человечества, ледяные штормы, несчастья подкарауливают нас. Кто знает, может статься, жестокость моя сохранит семью, дорогие жизни! Кто знает...
Заговорили о другом. Оказалось, не все готово к отплытию. Пришлось перенести срок отплытия с первого на пятое. Условились о прощальном обеде и молебне. Завойко на прощание сказал Изыльметьеву:
– Хотя я и пожалован адмиральским чином, а по выходе в океан прошу вас, Иван Николаевич, берите бразды правления в свои руки. Давненько не ходил в море. Море не любит отступников, бывших мореходцев...
По уходе Изыльметьева Василий Степанович долго оставался в кабинете в странном оцепенении.
Скрипнула дверь. По легким шагам он узнал Юлию Егоровну, но не поднялся ей навстречу. Рука жены опустилась на седеющую голову Завойко.
– Устал, Васенька!
Он прижал ласковую руку щекой к плечу.
– Иван Николаевич ушел не простившись... Что с ним?
– Торопился... На фрегате бездна дел, за день всего не переделаешь.
– Пастухов нынче говорил, - удивилась Юлия Егоровна, - все готово к отплытию.
– Пастухов - мальчишка. По нем, если мачты поправлены да паруса на месте, можно и плыть. Мы решили для нижних чинов в жилой палубе железные печи поставить. Из цистерн. Тяжелый переход будет. В эту пору у берегов Камчатки мало кто решается плавать.
Юлия Егоровна присела на ручку кресла.
– У тебя какая-то тяжесть на душе, Васенька... Что-нибудь случилось?
– Да, нелегко, нелегко. Всех, кто назначен к переезду, забрать не сумеем.
– За ними придет компанейский корабль.
– Не верят.
– Завойко повернулся к жене.
– Впервые за все годы не верят. Убеждены, что стоит мне уехать отсюда... с тобой, с детьми, и уж ничто не будет от меня зависеть. Их и обвинять-то нельзя. Внезапные сборы в марте, прорубка канала во льду, поспешный уход кораблей в такое время, когда никто и не помышляет о выходе в море, - все это слишком странно. Куда уходит эскадра - не знают. От англичан пощады не ждут.