Рука-хлыст

Я водрузил на стол ноги, закурил и уставился на дальнюю стенку, мысленно представив себе скачки, которые проходили в тот день в Кемптон-парке, и в этот момент в комнату вошла моя секретарша.

Хильда Уилкинс (не замужем, сорок три года, проживает со своим отцом, бывшим стюардом, в Гринвиче на Серкус-стрит, 20) была умелой, умной, непривлекательной и всегда правой, одним словом, совершенной секретаршей, не способной, однако, воодушевить на веселую ночную

пирушку. Мы питали друг к другу естественную неприязнь и не скрывали этого.

— Позвоните Дюку, — сказал я, — и поставьте пятерку на Мувен. Первые скачки в Кемптоне. А вы что будете делать?

— Дельфиниумы.

Я сочувственно улыбнулся ей. Конечно, в тот день из земли полезли дельфиниумы.

Она положила на стол записку и сказала:

— Звонили из банка. Я ответила, что вас нет.

Я кивнул. Независимо от того, сколько я зарабатывал, но время от времени набегали весьма приличные суммы, а я, кажется, вечно превышал кредит в банке, что постоянно вызывало у Уилкинс тревогу.

Я взял в руки визитку. По краям она была украшена узором в виде золотых листьев. «Ганс Стебелсон, Кельн». И дальше следовал длинный, цветистый адрес.

— Он хочет, чтобы вы его приняли.

По тону ее голоса я понял, что посетитель ей не нравится.

Меня это не удивило. Из тех, кто ожидал в приемной, одобрительно она воспринимала очень немногих.

— Что вы можете сказать о нем?

Уилкинс на минуту задумалась, определяя, к какой категории людей его можно отнести, а затем сообщила:

— Выглядит преуспевающим, но он не джентльмен. В нем есть что-то показное. По-моему, он немного вульгарен. Его ничто не беспокоит, как и большинство людей подобного типа.

В приемной сидит уже десять минут, но нисколько не волнуется и не суетится. Его английский лучше вашего, за исключением тех случаев, когда вы хотите произвести впечатление.

Она не сказала мне всего. Уилкинс всегда придерживала какую-нибудь мысль, чтобы поделиться ею перед тем, как покинуть мой кабинет. Она, конечно, страдала снобизмом, особенно в отношении одежды и образования. Лицезрение галстука-бабочки могло испортить ей весь день, но больше всего ей не нравилось во мне то, что я окончил провинциальную школу в Девоне.

— Он разведен?

— Нет. Я спрашивала.

Она всегда задавала клиентам подобные вопросы, поскольку знала, что этой темы я никогда не касаюсь.

Уилкинс подошла к двери, а затем повернулась и посмотрела на меня. У нее была привычка: перед тем как сказать мне что-нибудь напоследок, она поднимала правую руку и закладывала выбившуюся прядь волос за правое ухо. У нее были рыжие волосы — цвета ржавчины — и самые голубые, самые честные в мире глаза. И хотя я никогда не мог представить себя с нею в постели, думаю, она была очень сексуальна.

— У меня такое предчувствие, что, чтобы он ни предложил вам, вы должны сказать «нет».

— Ваша доля дохода составляет двадцать пять процентов, Уилкинс. Остальная часть принадлежит мне, и решения принимаю

я.

Я никогда не обращался к ней «Хильда» и не буду.

Ганс Стебелсон оказался крупным, рыхлым мужчиной, с удивительно круглым, большим и неулыбчивым лицом ребенка. Его глаза были словно сделаны из коричневой пластмассы, и я уверен, что они никогда не знали слез. Он грузно уселся — так, что стул под ним заскрипел, — рассматривая меня со спокойствием монолита. На нем был темно-коричневый костюм, возможно итальянский, из-под которого виднелась шелковая рубашка и тонкий галстук в полоску, с золотой булавкой в виде руки. На пальце — золотое кольцо с печаткой, на руке — массивные золотые часы, которые, наверное, были способны защитить от радиации и обошлись ему не меньше двух сотен гиней.

Из нагрудного кармана торчали позолоченные колпачки двух авторучек, наверное, Уилкинс содрогнулась при виде их.

Он положил на мой стол свои большие, тщательно наманикюренные руки цвета сырого теста и произнес — Я приехал из Кельна и хочу поручить вам разыскать одну девушку. — Он уставился на меня своими коричневыми глазами, чтобы я не истолковал его слова неверно, и продолжал:

— Это молодая немка, она приехала в Лондон в поисках работы.

Но сейчас она оставила эту работу и уехала в Брайтон. Оттуда она послала открытку моей сестре в Кельн.

— Разумеется, без обратного адреса?

— Разумеется.

Интересно, подумал я, была ли это обычная открытка, которую можно послать из Брайтона.

— Она подруга вашей сестры?

— Да.

— Тогда почему она не указала обратного адреса?

— Потому что не хочет, чтобы мы знали, где она находится.

— Но почему?

— Ее отец и мать, оба они уже умерли, когда-то очень помогли мне. Я относился к ней как старший брат. Она всегда отличалась своевольностью и безответственностью. Отвергала любое вмешательство с моей стороны.

— Как ее зовут?

— Кэтрин Саксманн. Блондинка, ей около двадцати двух. Голубые глаза. Очень привлекательная девушка. Уехала из Кельна в марте прошлого года. Говорит по-английски, по-французски и немного по-итальянски.

— И чем она занимается в Брайтоне?

— Не знаю. Где-то работает. Она написала моей сестре, что каждое утро перед работой гуляет по пристани.

— В таком случае для вас не представляет особой сложности самому разыскать ее.

— Возможно, но если она увидит меня, то тут же скроется.

Я бы хотел только узнать, где она живет и чем занимается.

Казалось, он говорил честно и убедительно, но я прекрасно знал, что такое впечатление создается всегда, когда человек хочет скрыть правду. В подобной игре обычно нелегко заметить тот момент, когда люди решают утаить свои истинные намерения. Сейчас же я не стал утруждать себя этим.

— Где вы остановились? — поинтересовался я.

— В отеле «Браун».

— Ив какую, по-вашему, беду попала эта девушка?

Он пожал своими массивными плечами: