Рубикон
Шрифт:
— Я могу быть полезной. Это я вырвала тебе победу при Акциуме. Антоний бежал, потому что, надеясь на твою благодарность, я увлекла его.
Октавиан скептически улыбнулся. Египтянка прочла в его усмешке приговор.
— Я буду ждать твоего решения. — Клеопатра встала и наклонила голову, как бы давая понять, что ей больше нечего сказать.
Но Октавиан не собирался уходить. Закинув ногу за ногу, он бесцеремонно разглядывал драгоценности царицы. Обвел оценивающим взглядом убранство покоя.
— Список твоих сокровищ у меня.
Клеопатра все еще стояла перед ним. Потом сделала шаг.
— Могу покинуть тебя? — Голос ее звучал глухо, уже не слышалось того чарующего тембра, как в начале беседы.
— Да разве я тебя задерживаю? — Октавиан засмеялся. — Ты пожелала видеть меня. Из уважения к твоему возрасту я сам посетил тебя
Клеопатра, медленно пятясь, точно ожидая удара, отступила к тяжелой, темной завесе.
В эту ночь Марк Агриппа сам разводил караул. К царице велено было никого не пускать. Даже острые булавки были отобраны и у Клеопатры, и у обеих рабынь.
IX
Император проснулся радостный и принялся тормошить друга:
— Вставай, мой Ромул, пойдем дразнить змею в клетке! Сегодня ее закуют в оковы. В цепях я протащу египтянку по всему Риму! А после отдам на потеху легионерам...
— Это унизит тебя больше, чем ее. Она женщина, пленница и имеет право на человеческое отношение.
— Не учи! — Октавиан босиком подбежал к окну. — Александрия! Столица Македонца, один из городов моей провинции! Я превзошел подвигами Александра! Его слава меркнет в лучах Римского Солнца. Как ты думаешь, пошла бы мне его двурогая корона?
Агриппа молча одевался.
— Нет. — Октавиан закинул переплетенные пальцы за голову. — Шлем римского солдата драгоценней всех царских диадем! Не хочу злить гусей в Сенате и сохраню им республику под властью императора. — Он перегнулся. — Угадай, достану до пола головой?
— Спину сломаешь, — спокойно ответил Агриппа. — Ты выспался, а я всю ночь охранял твой покой. Пошли, и прошу тебя — держись с ней достойно и человечно.
Клеопатра спала. Зеленый сумрак придавал неубранно опочивальне таинственность. У ног царицы в неестественном положении застыли обе рабыни. Женщины не шевельнулись ни при стуке отпираемой двери, ни когда их окликнули. Зоркие глаза Октавиана разглядели у ложа корзину с винными ягодами. Ее передал царице накануне один из верных слуг. На плодах блестел след змеи.
Обернув руку плащом, легионер распахнул одежды на груди египтянки. У левого соска зеленая змейка, прильнув к крошечной ранке, тянула кровь. Клеопатра была мертва.
— Похороните достойно, — распорядился Агриппа. — Храбрая женщина!
Октавиан, окаменев, не мог выговорить ни слова. Наконец со злобой и досадой
— Перехитрила!
Триумф над Египтом, честолюбивая мечта стольких лет, испорчен! Для мести оставался Цезарион и трое малышей Антония. Но волочить по Риму в цепях родного сына Цезаря — этого даже божественный император не мог себе позволить.
— Лагида обезглавить! Остальных ублюдков удушить! Я не могу, меня отравили! Прежде чем я умру, я желаю видеть голову Лагида! — Октавиан без чувств упал на руки своего полководца.
На воздухе императору стало лучше. Но его до глубины сердца оскорбило равнодушие друга.
— Оставь, я знаю лучше тебя, когда ты болен, а когда... — Агриппа выразительно не договорил.
В саду ждал гонец из Рима. Октавия умоляла пощадить детей Антония. Она воспитает их, сумеет вырастить римлянами. В маленьких пленницах кровь и душа ее любимого. Она любила и хоть после его смерти жаждет вернуть своего супруга в его потомстве.
— Бедная сестра. — Октавиан пристально посмотрел на Агриппу. — Тебе должно быть понятно это величие любви. Идем, может быть, еще спасем их.
Легионеры поспешили. В колыбели лежал посиневший трупик младшего царевича Птолемея Антонида. Его еще не успели отнять от груди, но его существование уже угрожало Риму. На пороге, зажав в кулачке прядь вырванных у легионера волос, валялся задушенный Александр Гелиос. Когда солдаты пришли прикончить детей Клеопатры, старший мальчик кинулся защищать грудного брата и сестру.
— Кусался и царапался, как пленный львенок. Девчонку не поймали, — доложил сотник.
— Звери! — Октавиан отвернулся. — Мало ли что я мог сказать в полуобмороке! Где царевна?
Высоко на гибкой пальме мелькало коричневое тельце. Легионеры швыряли камнями в эту подвижную цель. Девочка пряталась в ветвях. Она сообразила — враги не рискнут карабкаться по тонкому стволу.
— Бедняжечка, — с состраданием произнес Октавиан, — спустись ко мне. Тебя никто не тронет!
Он уже вошел в роль великодушного победителя и не желал зла этому зверьку, столь жалкому в своем страхе.
Египтяночка быстро спустилась и судорожным прыжком бросилась к его ногам. Молитвенно и благодарно она глядела на убийцу ее родных.
X
Капли медленно падали с потолка. От одного падения до другого можно было успеть сосчитать до шести.
Цезарион не мог видеть этих капель, но отчетливо слышал их стук. Он лежал, связанный, на каменном полу подземного узилища. Царевич просил развязать затекшие руки, ведь не убежит же он из этого глухого каменного мешка, но услышал короткое: "Не велено". Хлеба и воды, по-видимому, тоже было не велено давать. Есть не хотелось. Мучила жажда. Пробовал лизать стены, но выступающая на них вода была солоноватой и нестерпимо отдавала гнилью.