Рубедо
Шрифт:
Смелый мальчик. Глупый мальчик.
— Я сделаю, — к облегчению Генриха, пообещал Натаниэль. — Но попрошу кое-что взамен.
— Пожертвование?
— Не в гульденах, — уклончиво ответил Натаниэль и подхватил Генриха под локоть. — Это касается одного открытия… впрочем, пройдем со мной и я объясню по порядку.
Авьенский университет — старейший в империи, — раскинул корпуса на краю Штубенфиртеля, старого города. Стеклянная голова-купол лишь немногим уступала Ротбургу, и только немногие знали, что университет строился не только вверх и в ширину, но и вглубь.
Подземные катакомбы,
«Нигредо, — слышался чужой и гулкий голос, отдававшийся эхом от сводчатых стен. — Здесь происходит растворение ртути и коагуляция серы, здесь материя распадается на частицы, смешивается, гниет, как компост. Запомни, золотой мальчик: все начинается с распада, со вкуса горечи и гнили, когда весь мир заражен тоской и тьмой, когда единственным выходом из бесконечно меланхолического круга является смерть. Пройди сквозь нигредо, не задерживаясь, иначе останешься пеплом…»
Тогда, от жара и духоты, от боли в обожженных ладонях, Генрих потерял сознание, и после не помнил, кто говорил эти странные слова. Да и слышал ли он их на самом деле? Епископ Дьюла двое суток сидел подле его постели и говорил о предназначении, о Господе, своею милостью одарившим Генриха, о том, что за исполнением Его воли следит всесильная ложа, и что без позволения греховно пытаться изменить течение трансмутации, о неизбежной и жертвенной смерти — «ибо прах ты и в прах возвратишься»…
Генрих слушал. И ненавидел его.
Сейчас все немного изменилось. Осталась печная топка с чугунной изразцовой дверцей, те же тигли, различные резервуары для приемки использованных веществ, новомодные микроскопы. И страха не было: Генрих давно свыкся со смертью и окружил себя ею — мертвыми бабочками, черепом на письменном столе, охотничьими трофеями, испытывая к смерти болезненную тягу, чем-то сродни тяги к морфию. Но все-таки под коростой привычек и серых будней тлела крохотная надежда на перемены.
— Вы узнали, что вызывает эпидемии? — осведомился Генрих, усаживаясь на табурет и стягивая зубами перчатку. С ногтя сорвалась искра и подпалила масляный фитиль. Желтый свет заплясал по стенам, лег на забронзовевшее лицо Натаниэля.
— Пока лишь то, что известно и авьенцам, — ответил он. — Чумную и туберкулезную палочку, холерный вибрион… только это последствия, а не причина.
— Мне нужна причина, — жестко сказал Генрих. — Я хочу покончить с этим раз и навсегда. Не из-за страха смерти… вернее, не только поэтому. А потому, что через сто лет после моей смерти начнется еще одна эпидемия. И еще одна. И еще. Чума, туберкулез,
— Я слышал, они все еще пытаются создать ламмервайн.
— Мы тоже, — откликнулся Генрих.
Умолк, рассматривая зарубцевавшиеся ладони — со временем кожа стала нечувствительна к огню и восстанавливалась достаточно быстро, вот и от недавней вспышки почти не осталось следа.
— Эликсир бессмертия — миф, — Натаниэль тоже опустился на стул и стащил с головы пробковую шляпу. Его волосы, густые и светлые, переходили в аккуратные бачки. — А я верю в науку и медицину. Сейчас очевидно, что далеко не все из инфекционных заболеваний вызваны известными нам патогенами. Так, например, галларский ученый не смог найти агент, вызывающий бешенство, и предположил, что этот патоген слишком мал, чтобы увидеть его в микроскоп. Об этом я и хотел сказать тебе, Харри.
— Полагаю, не только это.
— Да, — Натаниэль склонил голову. — Другой микробиолог изобрел фильтр, поры которого меньше бактерий. С помощью него можно полностью удалить бактерии из раствора, а прошедший сквозь фильтр материал есть не что иное, как новая форма инфекционных агентов. Его назвали «сontagium vivum fluidum» — растворимый живой микроб.
— Почему об этом не знают в Авьене? — раздраженно осведомился Генрих. — Пока Галлар и Ютланд развивают науку, мы погрязаем в средневековье!
— Открытие случилось совсем недавно, — развел руками Натаниэль. — И требует тщательной проверки. К тому же, политика его величества…
— К дьяволу политику его величества! — Генрих сжал кулак, сдерживая рвущееся на свободу пламя. — Он считает высшей мудростью поддерживать привычный уклад жизни, даже если эта жизнь летит к чертям быстрее паровоза!
— Так что же, революция?
— Отнюдь, — Генрих поубавил пыл и откинулся на стуле, пытаясь выровнять дыхание, все еще чувствуя нервную дрожь во всем теле. — Кровопролития я не допущу. Но это неизбежно случится, если ничего не сделать сейчас. Пламя сжирает империю. Авьен — такой же смертник, как я сам.
— У нас еще семь лет, — быстро перебил Натаниэль, доставая из внутреннего кармана бархатный чехол. — Помнишь, я говорил, что наш проводник в Бхарате подхватил малярию? Я взял у него кровь, чтобы наблюдать за развитием инфекции. А потом вспомнил про фильтр и пропустил материал через него. И обнаружил что-то еще, кроме возбудителей болезни.
Натаниэль сдвинул брови и положил чехол на колени, разглаживая его темными, как у арапа, руками.
— Этот самый vivum fluidum? — спросил Генрих.
— Возможно. Не знаю. Не спрашивай, Харри. Я должен все сопоставить и все изучить. Потому что, представь себе, я взял кровь и у своих помощников и коллег, чтобы проверить, не заразились ли они.
— И?
— Не заразились, — ответил Натаниэль. — По крайней мере, не малярией. И ничем из известных нам инфекций. На самом деле, они были здоровы, как быки, и сейчас такие. Но то, что я обнаружил в крови больного проводника… этот растворимый живой микроб… он присутствовал и у них, Харри. И еще у двух сотен обследованных мною людей из Бхарата и Галлара, — помолчал и добавил. — И у меня самого.