Ртуть
Шрифт:
— Всех на Континенте, возможно, — фыркнул Гук.
— Однако все французы, способные оценить мою мысль, увязли в тщетных попытках угнаться за мистером Гуком! — сказал Лейбниц. Это была вполне профессиональная лесть — такие вещи облегчают жизнь и создают репутации при маленьких европейских дворах.
Ольденбург закатил глаза и тут же резко выпрямился, перебарывая отрыжку.
Гук сказал:
— У меня есть замысел собственной арифметической машины, хотя нет времени, чтобы его завершить.
—
— Рассчитывать логарифмы, полагаю, и заменить палочки Непера.
— Зачем утруждать себя такой скучной материей, как логарифмы?!
— Они — орудие, ничего больше.
— И для чего вы хотите употребить это орудие? — так же пылко спросил Лейбниц.
— Если бы я верил, что мои слова останутся в этих четырёх стенах, доктор, я бы ответил на ваш вопрос, да опасаюсь, что они будут переправлены в Париж с быстротой, пусть и не с грациейлегконогого вестника богов. — Глядя прямо в глаза Ольденбургу.
Лейбниц сник. Ольденбург подошёл и начал его подбадривать — к ещё большему огорчению Лейбница, понимавшего, что дружба Ольденбурга навсегда опорочит его в глазах Гука.
Гук вытащил из нагрудного кармана длинный замшевый футляр и раскрыл его на коленях. Внутри были ровно уложены всевозможные перья и палочки. Гук вытащил тонкий китовый ус, отложил футляр, раздвинул колени, наклонился вперёд, вставил китовый ус глубоко в горло, пошерудил им и тут же принялся блевать желчью. Даниель наблюдал взглядом эмпирика, покуда не убедился, что в рвоте нет крови или глистов, то бишь оснований для серьёзной тревоги.
Ольденбург что-то говорил Лейбницу на верхненемецком, на котором Даниель не понимал ни слова — вероятно, потому-то Ольденбург на него и перешёл. Однако Даниель разобрал несколько фамилий — сперва покойного курфюрста Майнцского, затем нескольких парижан, таких как Кольбер.
Он обернулся, намереваясь продолжить разговор с Роджером, но тот посторонился, давая дорогу своему дальнему родичу. Граф Эпсомский надвигался на Даниеля с таким видом, будто не прочь столкнуться с ним лбами.
— Мистер Уотерхауз.
— Милорд.
— Вы любили Джона Уилкинса.
— Почти как отца, милорд.
— И вы хотите, чтобы будущие поколения англичан чтили его имя.
— Молю Бога, чтобы англичанам хватило ума отдать Уилкинсу должное.
— Отвечу вам: эти англичане будут жить в стране с одной государственной церковью. Если, с Божьей помощью, верх одержу я, это будет англиканская церковь. Если герцог Ганфлитский — римская. Возможно, чтобы разрешить наш спор, потребуется гражданская война, или две, или три. Возможно, я убью Ганфлита или Ганфлит — меня, возможно, моим сыновьям и внукам предстоит сражаться с его потомками. И все же, несмотря на роковые отличия, мы с ним единыв убеждении, что не может быть страны без государственной церкви. Неужто вы вообразили,
— Я не склонен тешить себя фантазиями, милорд.
— Так вы признаёте, что в Англии будет одна государственная церковь?
— Я признаю, что это весьма вероятно.
— И кем будут те, кто противодействовал государственной церкви?
— Не знаю, милорд… чудаковатыми епископами?
— Отнюдь. Они будут еретиками и предателями, мистер Уотерхауз. Превратить еретика и предателя в чудаковатого епископа — задача не из простых. Такого рода трансмутация требует тайной работы множества алхимиков; недоставало лишь, чтобы ученик чародея, забредя ненароком, принялся всё ронять.
— Прошу извинить мою недогадливость, милорд. Я действовал под влиянием порыва, ибо мне показалось, что на него нападают.
— Нападали не на него, мистер Уотерхауз. Нападали на вас.
Даниель шёл куда глаза глядят и, очнувшись перед Комсток-хаусом, торопливо свернул на Сент-Джеймские поля, разделённые теперь на аккуратные участки, где трава пробивалась через строительную грязь. Он сел на дощатую скамью и внезапно осознал, что Роджер Комсток всю дорогу шёл с ним и (вероятно) говорил без умолку. Однако тот решительно отказался вводить свои панталоны в соприкосновение с занозистой скамьей, усыпанной хлебными крошками, табачным пеплом из трубок и крысиным дерьмом.
— О чём говорили Лейбниц и Ольденбург? Входит ли немецкий в число ваших многочисленных познаний, Даниель?
— Думаю, они говорили о том, что Лейбниц лишился патрона и ему хорошо бы найти нового — по возможности, в Париже.
— О, трудно такому человеку пробиться без покровителя!
— Да.
— Мне показалось, Джон Комсток на вас зол.
— Очень.
— Его сын командует одним из наших боевых кораблей. Он нервничает, раздражён — не в себе.
— Напротив, я убеждён, что видел настоящего Джона Комстока. Можно смело сказать, что моей карьере в Королевском обществе конец — покуда он остаётся председателем.
— Знающие люди говорят, что на следующих выборах председателем станет герцог Ганфлитский.
— Ничуть не лучше. В ненависти ко мне Ганфлит и Эпсом единодушны.
— Сдаётся, и вам не помешал бы покровитель. Кто-то, кто бы вам сочувствовал.
— И кто же мне сочувствует?
— Я.
Мгновение спустя Даниель осознал, что это не просто смешно. Оба некоторое время сидели молча.
Что-то вроде праздничного шествия двигалось в сторону Чаринг-Кросс под барабанный бой и то ли дурное пение, то ли мелодичные выкрики. Даниель с Роджером встали и пошли к Пэлл-Мэлл — взглянуть, что творится.
— Вы делаете мне какое-то предложение? — спросил наконец Даниель.
— За этот год я кое-что заработал, и всё же я далеко не Эпсом и не Ганфлит! Я вложил почти все свободные средства в участок, купленный у ваших братьев.