Розвинд. Тьма
Шрифт:
Вдруг он замер, как парализованный, даже сердце, казалось, перестало биться: в комнате включился телевизор, но не на одном из настроенных каналов – из динамиков раздавался только белый шум атмосферных помех. Телевизор продолжал шипеть, как приготовившаяся к броску чёрная мамба, и Стэнли, зажмурившись, неподвижно сидел и ждал того, что должно произойти, а события последних дней продемонстрировали, что произойти может что угодно. После нескольких минут ожидания, что его вот-вот затянет в очередной виток ужаса и безумия, Стэнли открыл глаза и прислушался. Телевизор продолжал шипеть, но никакие другие звуки не пытались ворваться в его убежище, и он позволил себе надежду на сбой электроники, залипшую на
Держась одной рукой за стену, он встал и, осторожно войдя в комнату, увидел на экране только помехи – среди них не мелькали посторонние образы, и через слой поликарбоната в этот мир не рвались никакие чудовища. Не отрывая взгляда от телевизора и ожидая подвоха, он подошёл к кровати, нагнулся и, схватив пульт, нажал кнопку выключения. Телевизор, послушный его воле, погас, но, не удовлетворившись этим, Стэнли на всякий случай отключил его от розетки.
Всё ещё во власти не поддающейся логике первобытной жути, он присел на кровать. Если бы кто-то спросил, много ли времени он просидел, глядя в пустой экран, Стэнли затруднился бы ответить. Его ощущение реальности подточили бурные потоки, несущиеся со склонов скрытых в густом тумане пиков неизвестности.
Когда он, наконец, вышел из сковавшего его транса, то почувствовал смертельную усталость – эмоциональное потрясение, словно принёсший иссушающий зной пустыни самум, вытянуло из него все соки. Обессиленный и напуганный, Стэнли откинулся на кровать и закрыл глаза, но сон не шёл; мысли улетучились, и он лежал в пустоте, в которой остались только усталость, боль, страх и одиночество.
Постепенно они начали уступать место злости: на людей, способных растоптать чужую жизнь, как травинку, ради своих интересов; на силы, играющие им, как слепым котёнком, и устроившие из его жизни американские горки для своих непонятных целей; на свою неспособность противостоять всему этому.
Затем злость начала плавиться, терять конкретные очертания, стала отливаться в форму ослепительной безликой ярости против всего, что несёт зло, страдания и разрушения в этот мир. Словно очищающее пламя, ярость выжгла из его разума все сомнения, усталость и страх. Он почувствовал себя выгоревшим, опустевшим сосудом, в который хлынул поток энергии, наполняя его силой и жаждой возмездия.
Такие ощущения Стэнли ранее не были известны, и, пытаясь заново осознать себя в навсегда изменившемся мире, он будто бы отправился на захватывающее приключение в неизведанную вселенную. Когда он принял новых себя и окружающий мир, то глубоко вздохнул и, открыв глаза, увидел, что лежит на каменном, украшенном замысловатым орнаментом постаменте, стоящем в поле с неподвижной красной травой, освещённой струившимся, казалось, отовсюду серебристым, с красноватым переливающимся оттенком, светом.
Он посмотрел туда, где полагалось быть небу, но увидел лишь пустоту, в бесконечности которой, словно гигантские змеи, извивались постоянно меняющие форму белёсые, чёрные и золотистые полупрозрачные ленты. Искристые, подвижные, они свивались в клубки, складывались в немыслимые фигуры и колыхались, будто на сильном ветру.
Стэнли с удивлением понял, что не испугался увиденного и дух его нерушим, как титановый сплав: пылающий щит ярости давал надёжную защиту от неизведанного. Он сел на своём гранитном ложе и с любопытством огляделся. Насколько хватало глаз, вокруг простиралось застывшее поле той же красной травы, ни деревьев, ни возвышенностей, но от места его появления в этом странном мире тянулась чётко видимая, прямая, как луч прожектора, тропинка. В указанном тропинкой направлении, за горизонтом, сиял ореол багрового зарева, и Стэнли решил не игнорировать столь явное приглашение.
Без колебаний спрыгнув
Он шагал вперёд и удивлялся полному отсутствию звуков. Не пели птицы, не рычали звери, не дул ветер, и ни одна травинка в поле не шевелилась, только над головой безмолвно продолжался завораживающий танец разноцветных лент.
Стэнли не знал, сколько он уже идёт по этому скорбному полю, – часы или дни, так как на небе, если это можно было назвать небом, не сверкали звёзды. Тут не заходило и не всходило солнце, и течение времени словно остановилось. Зарево, тем не менее, становилось всё ближе и ярче, и он разглядел, что оно исходит от огромного города, ограждённого высокой стеной с гигантскими воротами, в которые и упиралась тропинка.
Наконец он подошёл к ним вплотную. Ворота были сделаны из абсолютно чёрного материала, неизвестно даже, из камня или металла, – ему преградила дорогу поглощающая свет арка тьмы. Понять, что это действительно ворота, а не единая плита, он смог лишь потому, что между створками они блестели тускло отсвечивающим в этом сюрреалистическом неверном свете золотом. Стену, тянувшуюся от горизонта до горизонта, сложили из громадных обтёсанных глыб красного мрамора, а её верхушку удалось разглядеть, только задрав голову.
Стэнли застыл, обдумывая увиденное, но его жизненный опыт не позволял даже предположить, ни что это за место, ни как он здесь очутился, и потому он отложил на потом вопросы, на которые сейчас всё равно некому дать ответы.
Поскольку у ворот не оказалось ни часовых, ни звонка, чтобы как-то оповестить хозяев, он с силой постучал по золотой пластине одной из створок.
Стук получился оглушающим, словно он колотил в туго натянутый гигантский барабан, и ещё долго перекатывался в воздухе, постепенно затихая вдали, как раскаты грома. Когда вернулось безмолвие, створки ворот дрогнули и начали медленно и совершенно бесшумно раскрываться. Как только они растворились достаточно, чтобы в них стало можно свободно пройти, он бесстрашно шагнул внутрь.
1.6. Две стороны одной смерти
Витти вынырнул из тёмного переулка слева от больницы святого Иммануила, когда часовая стрелка приближалась к двенадцати. Убедившись, что улица пуста, он перешёл на другую сторону, повернул налево и быстро зашагал вдоль окружающего склады бетонного забора.
Поскольку больница работала круглосуточно, главный вход ярко светился. Большая вывеска с изображённым на ней державшим в руках чемоданчик средневекового лекаря святым, у которого она позаимствовала имя, давала не только представление об уровне предоставляемых услуг, но и гораздо больше света, чем фонари на подъездной дорожке.
Район Айэри заполонили складские и производственные комплексы, между которыми ютились пара десятков многоквартирных домов с похожими на ящики от пианино квартирками, в основном заселёнными работающими на близлежащих мини-фабриках иммигрантами. Половина фонарей не горела, а остальные тлели вполнакала ради экономии, так как ночью мало кто из местных жителей решился бы по собственному почину выйти на улицу.
Витти не случайно арендовал склад в этом районе: здесь никто не проявлял интереса к делам окружающих, а полицейские встречались так же часто, как инопланетяне. Лучшего места для хранения различных противозаконных, но совершенно необходимых в его работе предметов нельзя было и придумать.