Рота, подъем!
Шрифт:
Мы нашли кружку, подошли к трубе, я поджег два взрывпакеты, как это делал Васильев, и кинул их внутрь.
– Ложись! – пошутил Сашка и закрыл выход трубы армейской кружкой.
Кружка улетела на такую высоту, что перестала быть видимой.
Казалось, что она уже никогда не вернется.
– Здорово запулили, – восхитился Тарасюк.
– Интересно куда она улетит? В Америку? – захохотал Сашка.
– В Москву, – ответил я, наблюдая за быстро едущим УАЗиком по направлению к трибуне, уже возведенной на месте
Из остановившегося около трибуны УАЗика вышел генерал с нависающим над ремнем большим животом и оглядел поле. И в этот момент я заметил кружку. Кружка опускалась точно в направлении
УАЗика. Кружка выбрала себе цель. Миномет в виде трубы сработал целенаправленно. Кружка не могла выбрать себе другую цель, она выбрала в объекты нападения генерала советской армии.
– Щас, как ухнет по машине… – процедил я. – Тогда нам точно хана.
Кружка грохнулась в метре от генерала и, подскакивая на камешках, со звоном покатилась под машину.
– Это откуда? – поднял бровь генерал.
Ему ответом была тишина. Мои солдаты, почувствовав неладное, попрыгали в траншею и, похватав автоматы, лежали в направлении прохода, ожидая команды.
– Слушай постановку задачи, – повернулся я к траншее, всем своим видом давая понять, что кружка уж к нам-то ну никакого отношения иметь не может.
– Старшеофицерский состав ко мне! – дал команду генерал и пошел к трибунам, забыв про кружку и тем самым оставив нас в покое.
После совещания старших офицеров, подполковник, отвечавший за нашу точку, подошел к нам.
– Значит так. Вас будут снимать на пленку.
– Кино, товарищ подполковник?
– Нет, для передачи Служу Советскому Союзу.
– А мы уже решили, что это шутка.
– Нет, не шутка. Показывать выход из траншеи будете генштабу армии, генералам, полковникам. Вас должно быть хорошо слышно. Издали слышно. Товарищ сержант, прочтите еще раз постановку задачи, а я послушаю с дороги, по которой будут идти слушатели.
Я начал читать.
– Не слышу, громче. Еще громче. Нихрена ни слышно. О! Надо Вам дать рацию.
– Р-сто пятую? – выдал я свои познания.
– Со сто пятой Вы устоять не сможете. Мы Вам выдадим специальные, новые, портативные рации.
– Как у милиции? – вспомнил я оперотряд.
– Увидите.
Рация, которую мне выдали уже к концу дня, представляла собой небольшую коробочку размером десять на пятнадцать и цеплялась к армейскому ремню. От рации шел шнур с наушником на резинке, одевающемся на голову под каску. От наушника ко рту шел маленький, черный микрофон. Рация имела всего два канала связи и была односторонней. То есть меня было слышно. А я мог слышать только, когда отпускал клавишу. Но в мою задачу, как выяснилось, слушать не входило.
– За учащимися будет двигаться
Меня это мероприятие веселило. Выглядело все немножко по-детски, немножко по-пионерлагерски. Казалось, что мы не служим, а играем в какую-то детскую военно-спортивную игру. Я представлял, как удивится отец, увидев меня на экране телевизора. Как покажет маме и скажет:
"Смотри, мать, нашего оболтуса показывают".
Радостные дни на полигоне сменялись скучными нарядами по роте или по столовой, небольшими тренировками и занятиями, а также мелкой армейской текучкой.
– Товарищ сержант, – подошел ко мне Харитонов.
– Чего тебе, воин? – вставать с койки было лень.
– У меня тут, это… телеграмма.
– Жена родила?
– Я не женат… брат умер…
Я вскочил.
– Мои соболезнования, зема. А сколько ему было?
– Двадцать три. У него сердце больное было. Операцию сделали.
Думали, что все будет в порядке, а он… – солдат с трудом сдерживал слезы.
– Так тебе на похороны надо… Поезд через два часа. Пошли.
Мы с Харитоновым подошли к канцелярии ротного, где заседали офицеры.
– Разрешите, товарищ старший лейтенант? – толкнул я, постучавшись, дверь.
– Заняты. Не видишь совещание?
– Мне срочно, товарищ старший лейтенант. У солдата телеграмма…
– Выйди!
– Срочная телеграмма, брат у солдата умер.
– Мои соболезнования. Брата не вернуть, а у нас важное совещание.
Выйти и подожди снаружи.
Я вышел, громко хлопнув дверью. Ни одно совещание не могло быть важнее такого горя. Но командир роты считал иначе.
– Потерпи, ему сегодня "пистон" вставили. Сейчас ротный свой
"пистон" передаст дальше, выдохнет и решим.
Через несколько минут из канцелярии вышел замполит. Я вкратце описал ситуацию.
– Ему нельзя ехать. Он присягу еще не принял. Вот если бы принял…
Ни на какие уговоры замполит не соглашался. Я пытался взять на себя ответственность, заверял. Замполит был непреклонен.
– Все понимаю, все. Но не могу. Нельзя. Не положено. Пока присягу не принял…
– Товарищ старший лейтенант. Так давайте организуем ему присягу.
Прямо сейчас.
– Ты рехнулся, Ханин? У тебя совсем башню снесло?
На шум вышел ротный.
– Ханин, ко мне. Ты чего тут воду мутишь? У меня перед показухой каждый солдат на счету.
– Вам, товарищ старший лейтенант, показуха важнее человеческой жизни?? А если солдат застрелится?
– Значит, не давай ему автомата!
– При чем тут автомат? У него родной, единственный брат умер.
– Все! Закончили!! Или ты чего-то не понял? Я все сказал!
– И принял бы присягу – все было бы легче, – вторил ему замполит.