Росхальде
Шрифт:
Был молочно-бледный вечер, с проходившей невдалеке проселочной дороги доносились, приглушенные парком, скрипы груженных сеном телег да усталая перебранка и смех наработавшихся за день батраков и служанок. Зябко поеживаясь, Верагут вышел на берег, тщательно, досуха вытерся полотенцем, вернулся в свою комнату и закурил сигару.
Вечером он собирался писать письма, поэтому нерешительно выдвинул ящик стола, но с досадой задвинул его обратно и звонком вызвал Роберта.
Слуга не замедлил явиться.
— Скажите, когда молодые люди вернулись с прогулки?
— Они еще не вернулись,
— Как, они еще не возвращались?
— Нет еще, господин Верагут. Только бы господин Альберт не загнал гнедого, он любит прокатиться с ветерком.
Верагут не ответил. Он-то считал, что Пьер давно вернулся, и хотел побыть с ним хотя бы полчасика. Известие то их еще нет, раздосадовало и немного напугало его
Он быстро прошел к большому дому и постучал в дверь жены. Она удивилась его приходу, он давно уже не появлялся у нее в это время.
— Извини, — сказал он, скрывая волнение, — но где же Пьер?
Госпожа Верагут удивленно посмотрела на мужа.
— Ты же знаешь, мальчики поехали на прогулку. — Почувствовав его раздражение, она добавила: — Ты ведь не боишься за них?
Он досадливо пожал плечами.
— Нет, конечно. Но я нахожу, что Альберт ведет себя бесцеремонно. Он говорил о нескольких часах. По крайней мере мог бы позвонить.
— Но ведь еще рано. К ужину они наверняка вернутся.
— Мальчика всякий раз не оказывается дома, когда я хочу побыть с ним!
— Не понимаю, почему ты злишься. То, что Пьера нет дома, — чистая случайность. И он довольно часто бывает у тебя.
Он закусил губы и молча вышел. Она права, у него нет оснований для недовольства, нелепо выходить из себя и требовать чего-то немедленно! Гораздо лучше спокойно и терпеливо ждать, как это делает она!
Он сердито прошел через двор и вышел на проселочную дорогу. Нет, этому ему никогда не научиться, пусть уж лучше его радость и его злость останутся с ним! До какой же степени смирила и укротила его эта женщина, каким сдержанным и старым он стал. Это он-то, который в былые времена умел шумно веселиться до глубокой ночи и в ярости крушить стулья! В нем снова вспыхнули злоба и горечь, а вместе с ними и страстное желание увидеть своего мальчика; развеселить его душу мог только взгляд и голос Пьера.
Широкими шагами он быстро шел по вечерней дороге. Послышался стук колес, и он заторопился навстречу. Но это крестьянская лошадка тащила телегу, доверху нагруженную овощами.
— Вам не попадался кабриолет с двумя молодыми людьми на козлах? Крестьянин, не останавливаясь, покачал головой, и его тяжеловоз равнодушно потрусил мимо, навстречу тихому вечеру.
Художник пошел дальше. Он чувствовал, как остывает и проходит гнев. Походка его стала спокойнее, усталость подействовала на него благотворно, и, пока он неторопливо шагал по дороге, глаза его отдыхали, признательно погружаясь в покой и пышность неяркого ландшафта, окруженного бледновато-нежной дымкой позднего вечера.
Он уже почти забыл о своих сыновьях, когда через полчаса навстречу ему показался кабриолет. Верагут заметил его только тогда, когда тот оказался совсем близко. Он остановился у ствола большой груши, а когда смог разглядеть
Альберт сидел на козлах один. Пьер полулежал в углу кабриолета, опустив непокрытую голову, и, казалось, спал. Кабриолет проехал мимо, и художник, стоя на обочине пыльной дороги, глядел ему вслед, пока он не скрылся из глаз. Затем он повернул и пошел назад. Ему все еще хотелось увидеть Пьера, но тому пришло время спать, и у Верагута не было желания еще раз показываться у жены. Поэтому он миновал парк, прошел мимо дома и въездных ворот и направился в город, где в переполненном винном погребке поужинал и долго листал газеты.
Тем временем его сыновья уже давно были дома. Альберт сидел у матери и рассказывал о поездке. Пьер очень устал, отказался от еды и уже спал в своей уютной спаленке. И когда ночью отец вернулся и проходил мимо дома, свет уже нигде не горел. Теплая, беззвездная ночь окутала парк, дом и озеро черной тишиной, воздух был неподвижен, моросил тихий, мелкий дождь.
Верагут зажег в своей комнате свет и сел за стол. Его сонливость как рукой сняло. Он достал лист почтовой бумаги и стал писать Отто Буркхардту. Через открытые окна в комнату залетали ночные бабочки и мошкара. Он писал:
"Мой дорогой!
Скорее всего, ты сейчас вряд ли ждешь от меня письма. Но раз я пишу, ты, вероятно, ждешь от меня больше, чем я могу дать. Ты ждешь, что во мне все прояснилось и что испорченный механизм своей жизни я вижу теперь как бы в разрезе и так же четко, как видишь его ты. К сожалению, это не так. Какие-то проблески после нашего разговора во мне появились, и в иные мгновения я стою на пороге довольно неприятных открытий; но полной ясности все еще нет.
Пока я не могу сказать, что я буду делать или чего не буду делать потом. Но мы едем! Я еду с тобой в Индию, пожалуйста, позаботься о билете для меня, как только выяснится время отплытия. До конца лета ничего не получится, но осенью — чем раньше, тем лучше.
Картину с рыбами, которую ты у меня видел, я хотел бы подарить тебе, но мне будет приятно, если она останется в Европе. Куда ее послать?
Здесь все по-прежнему. Альберт разыгрывает из себя светского человека, и мы общаемся с ним очень церемонно, точно два посла враждующих государств.
Перед отъездом я снова жду тебя в Росхальде. Я покажу тебе картину, которую на днях заканчиваю. Она недурна и может стать удачным завершением моей жизни в случае, если меня сожрут ваши крокодилы, чего мне, несмотря ни на что, отнюдь не хочется.
Пора в постель, хотя и спать совсем не хочется. Сегодня я девять часов провел у мольберта.
Твой Иоганн"
Он надписал адрес и положил письмо в передней — утром Роберт отнесет его на почту.
Прежде чем лечь, художник высунул голову в окно и только теперь заметил, что идет дождь; за письменным столом он не обратил на него внимания. Мягкие пряди дождя падали из темноты, и Верагут еще долго, лежа в постели, слушал, как они струятся и стекают с отягощенных влагой листьев на жаждущую землю.