Романы
Шрифт:
Но это была последняя вспышка самобытного существования Болгарии посереди крамол и кровопролитных войн с Грециею.
С 1019 года Болгарией правили уже наместники василевсов греческих.
А. Богданов. Александр Вельтман – писатель-историк
Романы Александра Вельтмана необычны по форме. Она ставит в тупик критиков, тщетно пытающихся охарактеризовать «Кощея» и «Светославича» с помощью понятий «условной историчности», «гротескной феерии», «пародийного рассказа» и тому подобных терминов «традиционной» литературы. Но форма никогда не была для писателя самоцелью. Необычность ее связана с чрезвычайно своеобразным содержанием прозы Вельтмана. На читателя романов обрушивается поток разнообразнейших
Мы невольно задаемся вопросом, чем же руководствовался автор, испестряя романы странно звучащими выражениями, рассыпая на страницах малоизвестные слова и имена. Нет ли тут желания блеснуть своей эрудицией? Не шутит ли автор над нами, бросая вызов «общественному вкусу»? Всегда чувствующаяся в произведениях Вельтмана усмешка автора, присущая ему ироничность – не говорят ли о пародийности его сочинений? И если так – над кем и над чем смеется Вельтман?
Решение этих проблем затрудняется тем уcтановившимся взглядом на Вельтмана – историка и исторического романиста, который еще никто не пытался пересмотреть или хотя бы усомниться в его правомерности. Наиболее полно этот взгляд выражен, пожалуй, в статье-некрологе М. П. Погодина, напечатанной в журнале «Русская старина» за октябрь 1871 г. Известный историк писал: «С живым, пылким, часто необузданным воображением, которое не знало никаких преград, и с равной легкостью уносилось в облака, даже и за облака, или опускалось в глубь земли, переплывало моря и прыгало через горы, Вельтман страстно был предан историческим разысканиям, в самом темном периоде истории. Там романическое воображение его гуляло на просторе, с полным удовольствием…»
Гипотезы Вельтмана казались тем фантастичнее, что они основывались как на исторических источниках, так и на фактах мифологии, языка, традиционной поэзии многих народов Евразии, не всегда знакомых специалисту-историку, а тем более представителям литературной критики. Неизвестное легко принять за выдумку, оригинальную связь фактов – за игру воображения. Эрудиция Вельтмана действительно была богатой и разнообразной. Но важнее другое – что она основывалась на самостоятельном и глубоком исследовании древней истории, мифологии и сложнейших проблем этногенеза индоевропейских народов. И эти исследования Вельтмана-ученого находились в тесной связи с работой Вельтмана-писателя.
Здесь, «на стыке» истории и литературы, рождались открытия, представляющие интерес и для наших современников, во многом более подготовленных к их восприятию, чем читающая публика второй четверти XIX в. Рассмотрев внимательнее историческую, научную основу публикуемых памятников русской литературы, мы сможем убедиться и в глубине содержания произведений Вельтмана, и в истинном уважении, с которым относился он к своему вдумчивому читателю.
«Кощей бессмертный» – первый из публикуемых романов Вельтмана – недаром был назвав автором «Былиной старого времени». Писатель впервые в новой русской литературе употребил это понятие, правильно истолковав выражение автора «Слова о полку Игореве»: «по былинам сего времени». «Былина – событие», – писал Вельтман в комментарии к своему сочинению, это то, что действительно было, но было в народном сознании, народном восприятии русской истории.
Уже само обращение к истокам народного миросозерцания, к русскому фольклору, требовало от литератора немалой смелости. Довольно вспомнить, что не кто иной, как Г. Р. Державин, в 1815 г. охарактеризовал издание «древних стихотворений» в «Сборнике Кирши Данилова» как «нелепицу, варварство и грубое неуважение» к господствовавшей дворянской культуре. О былинах столь же безапелляционно высказывался известный в то время фольклорист князь Н. А. Церетелев: «…грубый вкус и невежество – характеристика сих повестей». Не только сама народная поэзия, но и сочинения, написанные по ее мотивам, вызывали протест официозной критики. Даже специалист по народной поэзии А. Г. Глаголев
Беспощадная ирония Вельтмана явилась ответом на это барское высокомерие критики и части читающей публики. Но иронизировал Вельтман не над читателем, не над критиком, а над охранительно-дворянским взглядом на русскую историю в целом, начиная с источников официозных исторических сочинений и кончая выводами историографов, подобными заявлению H. M. Карамзина, что «история народа принадлежит царю». Приглядимся внимательнее к тексту романа.
В самом начале «Былины» Вельтман рисует яркий образ двадцатилетнего барича с арапником, скачущего на шее крестьянского парня к одному ему ведомым «подвигам», мимо кланяющихся в землю крестьян. Усмехнувшись мимоходом над «исступленной модой писать романы», автор обещает показать потомству «время и подвиги, которые (на Руси. – А. Б.) отличают героев и гениев от людей обыкновенных». Это «подвиги храбрых, витязей и могучих богатырей», но… в том их виде, в котором представление о подвигах было вложено в душу юному баричу лукавым рабом-тиуном, приучившим его верховой езде на крестьянах. Это те идеалы, которые находят в российской истории поколения крепостников-помещиков.
Что же это за подвиги, о которых рассказывает Вельтман, словно русский Лоренс Стерн повествуя об истории боярского рода Пута-Заревых? Родословную их (столь чтимый во времена Вельтмана документ) открывает Олег Пута, получивший свободу своей веселостью в плену, удивившей свободолюбивого новгородца, и вышедший в бояре с помощью волшебного зелья. Муж его дочери, Ивор Зарев, использует тот же емшан, но зажатый в сокрушительном кулаке, и становится воеводой новгородским. Он, между прочим, горит желанием совершить богатырские подвиги, но… «Иногда только встречал он на пути своем черные избушки на курьих ножках, но в них жила не Баба-Яга, а отчинные люди (крепостные. – А. Б.) Князей и Бояр».
Сын его, Ива Иворович, «почти от самой колыбели невозлюбил противоречий», а также… «любил кататься». И пропасть бы ему среди феодальных усобиц и смут, если бы не выявленное историками «внушение судьбы, заботящейся о продолжении рода Пута-Заревых». Выразилось оно в том, что дочь боярина Ростислава Глебовича Любы возлюбила (вместе с родителями) своего «дворового дурня, рябую зегзицу, безобразного Иву» и т. д., узнав что за ним князь дает «в отчину село Княжеское и златых гривен десять».
Обратим внимание, что до сих пор повествование по основной линии – о судьбе Пута-Заревых, перебиваемое многочисленными отступлениями, идет строго по «историческим» материалам: «летописям простым и харатейным» (пергаменным), «древним сказаниям и ржавым Ядрам Истории» – и в соответствии традиционным родословным (которые, по справедливому замечанию Вельтмана, можно было вывести и от Александра Македонского).
Вслед за Вельтманом мы не упускаем случая насладиться высочайшей «достоверностью» этих источников официальной дворянской историографии – то есть истории государей и прочих «великих людей»:
«В лето 6728-е, говорит неизвестный летописец, Ива Иворович иде Славенскою землею во Иерусалим и негде у торга Чернаеца пленен бысть гайдамаками Угорскими и обыцьствован и вмале не убиен, и убежа, и вбежа в торг Роман, идеже, жалости ради, взят бысть Урменским купцом, и везен в Дичин (вер. Диногетия, Галац) и далее…
А далее в летописи ничего нет».
На Руси происходят важнейшие события, уже стала она добычей татар, и лишь «смелый Даниил Галицкий» продолжает борьбу с захватчиками, а русский боярин Савва Ивич ест пироги и «труждается, ловы дея» со сворой отборных псов. Не беда, что родился он без участия Ивы Пута-Зарева, ибо бережет судьба этот славный род: