Чтение онлайн

— Верно ты угадал: это рысак настоящий, — сказал хозяин, — а у тебя сноровки мало.

Он взял черпачок, опустил его в воду, дал рыбке успокоиться, потом, когда она тихо стала подниматься вверх, легко подвёл черпачок снизу и поддел рыбку.

— На всё, брат, надобно уменье, — сказал он, опуская рыбку в подставленную покупателем баночку.

И там она заметалась от стенки к стенке.

— Дяденька, вон она где! — услышала я голос мальчика, который меня прокатил на санках.

— Куда же ты девалась? Вот тебе дяденька задаст!

Они

уже, видно, подружились. Дядя Пётр купил ему крючок на тоненькой леске, и мальчик не отходил от него.

— Дяденька, пойдёмте того щегла поглядим, — попросил он.

Мы все вместе пошли смотреть «того щегла». Щегол был пёстрый, весёлый. Он прыгал в узкой клеточке, где, кроме него, сидели ещё две серые птички с помятыми перышками на головках.

— Это чечётки, — сказал мальчик, — они смирные. А вот это канарейка.

Он шёл с нами и не напоминал, что дядя Пётр обещал ему купить птичку.

— Ну, канарейка — птица неинтересная, — ответил дядя Пётр.

— Птица эта, брат Митюшка, не наших лесов. Хочешь щегла?

Мальчик покраснел от смущения и кивнул головой. Он и так смотрел на этого щегла, не отводя глаз.

Дядя Пётр спросил продавца, сколько стоит щегол, и уж достал кошелёк.

— Гривенник, — ответил продавец, — да ещё клетка…

Дядя Пётр положил монеты на прилавок, взял клетку со щеглом и повернулся…

К прилавку шёл высокий человек в барашковой шапке, с небольшой бородкой, в пенсне, из-за которого пристально смотрели серьезные глаза. Он остановился в двух шагах от нас.

— Дядя Пётр, — спросила я, — а мне ты купишь чечёточку?

Дядя Пётр не ответил. Он всё смотрел на подошедшего человека. Потом наклонился к нам, взял меня за плечи, повернул и сказал тихо:

— Посмотри и запомни. Я потом расскажу, кто это…

Когда мы отошли с клетками, где в одной сидел щегол и в другой две чечётки, он сказал нам:

— Это писатель Чехов, гордость русского народа. Он написал много хороших книг. Придём домой, попроси отца прочитать тебе про Каштанку.

Мы пошли домой; мальчик тоже шёл с нами. Он держал клетку со щеглом перед самым своим носом и всё не мог на него налюбоваться. Дядя Пётр взял у мальчика санки и понёс их сам. Уже долго шли мы, а мальчик всё не отставал.

— Чего ж ты нас провожаешь? — спросил дядя Пётр. — Мы и сами дойдём.

— Я не провожаю, я домой иду.

— А где твой дом?

— В Кожевниках.

— Вот что! — дядя посмотрел на него. — Отец-то где работает?

— На Цинделевской фабрике.

Оказалось, мальчик жил близко от нас.

Он сказал, что знает наш двор, всегда ходит мимо.

— Можно, я приду, когда вы будете выпускать чечёток? — спросил он дядю Петра.

— Приходи, — ответил дядя Пётр.

Через год или больше с того дня, как мы ходили на Трубную за птичками, отец, придя домой, сказал глухо:

— Умер Чехов.

И мать заплакала. Меня взяли на похороны Чехова. По улицам

отовсюду шли люди, тысячи людей.

— Иди, иди, — говорил отец, — вот сколько людей любили Чехова, читали то, что он писал. И ты будешь читать…

— «Каштанку»?

— Не только «Каштанку», а много прекрасных его рассказов о том, как живут люди.

Когда утреннее солнце светит в окна и на синем небе вырезывается неподвижная глянцевая листва единственного тополя, растущего во дворе перед флигелем, а на крашеном полу лежат светлые квадраты, невозможно представить себе, что такой ясный летний день может омрачиться.

Кажется, что всегда будет так ясно, спокойно, хорошо, будешь целый день бегать с Дуняшей во дворе и Чок, принюхиваясь к нашим следам, будет отыскивать нас в маленькой сторожке у Данилы-дворника или в тёмном чулане флигеля, где мы прячемся от него.

В такой день мама надела на меня розовое лёгкое платьице, которое раньше считалось новым, но потом, повисев долгое время в шкафу, надетое только раза два за всё время, почему-то стало называться старым, и отпустила гулять.

— Но ты не пачкайся, — сказала она, повёртывая меня к себе лицом и поправляя на мне хорошенький кружевной воротничок, — мы с тобой пойдём сегодня в Нескучный сад.

Какая же это была радость — идти гулять в Нескучный сад, где так много толстых, больших деревьев: лип, клёнов, дубов, берёз, не то что один тополь у нашего окна!

— Почему ты говоришь, платье стало старым? — бездумно спросила я, рассматривая лёгкие оборочки на рукаве.

— Потому что ты выросла, — ответила мама, — и пришлось его выпускать внизу. И то вон оно какое короткое!

— А тебе папа сказал, что ты бережёшь — бережёшь, пока я вырасту из платья. Надо, чтобы я носила сразу новое.

— Папа не так сказал, не говори, если не знаешь, — спокойным, ровным голосом ответила мама.

Я по опыту знала, что это ровное спокойствие может замениться строгим окриком, если я не «перестану». Но что-то меня так и подмывало, я сказала:

— А я знаю, что папа так говорил: надо носить, пока я не выросла.

— Выросла, а ума не вынесла, — сказала мама тем же спокойным голосом, садясь на стул у окна и этим как будто меняя своё намерение идти со мною в Нескучный. Я продолжала стоять против неё.

— Всегда так бывает, что пока другого платья тебе не сшили, то прежнее надо беречь, как новое. Вот теперь я сшила тебе синенькое, новое, а это будешь носить.

— Я не буду его носить, — неожиданно для себя сказала я.

— Я из него выросла.

— Это ещё что? — нахмурилась мама. — Повтори, что ты сказала!

Повторять в таких случаях как раз не следовало: если повторяешь, — значит, упрямишься. Папа не раз объяснял мне это. Но я повторила, чувствуя, как обрывается то хорошее, любовное, что связывает меня с матерью.